Павзаний в испуге смолк на звенящей ноте и задрожал. Сенаторы поднялись с кресел и смотрели: откуда раздался стон.
Рука Кая шарила около пояса, где привыкла находить меч.
- Это Ливии...
Болезненный стон вырвался у благородного Ливия. Весь сенат был на ногах и ждал слова Ливия. Ливии поднялся. На лице его было страдание.
Он протянул перед собою руки и голосом, полным муки, воскликнул:
- Только не гвоздики!
Сенаторы переглянулись долгими взглядами. И один за другим молча стали опускаться в кресла. Краска сбежала было с лица Казония Прискуса, и теперь снова румянец возвращался на щеки.
- Будь прокляты те, кто кладет в рыбу гвоздику! Это делают рабы-повара. И поистине справедлив тот, кто приказывает бить бычачьими жилами повара, когда заметит в своей рыбе горьковатый привкус гвоздики. Небрежные, не умеющие сохранить рыбу живою, они кладут проклятую гвоздику, чтоб заглушить вкус тления, которое немедленно же охватывает, в самой легкой степени, морскую рыбу, лишь только она заснула. Не кладите гвоздики!
Ливии заклинал, махая руками:
- Не кладите ее, чтоб не убить легкого привкуса, запаха моря. Когда ешь морскую рыбу, надо, чтоб на языке рождалась и в воображении неслась мысль о море! В этом поэзия камбалы. Нет! Не разваривая рыбы, оставив ее в кипящей воде с вином столько времени, чтоб мясо ее было еще слегка твердым и чуть-чуть сырым, - пусть огонь потом доделает то, чего не сделала вода, - рыбу надо выхватить из кипятка, и, осторожно снявши мясо и жир с костей цельными, огромными, аппетитными четырьмя кусками - с каждой стороны, сверху и снизу по куску, - положить сейчас же, не давая остынуть, горячей, на раскаленную сковороду с кипящим, бурлящим и брызгающим сливочным маслом...