Привести самые несомненные доказательства своей виновности, -- и ничего. Дела пересматривать не будут, оправдательного приговора не отменят:
-- Он свят и нерушим.
А сказал защитник какую-нибудь неудачную фразу, написали на бумаге вместо "допустить" -- "разрешить", и этот "нерушимый" приговор моментально весь рушится.
С точки зрения обыкновенной, общей и обязательной для всех логики -- это кажется странным. С юридической -- совершенно нормальным.
Мы не знаем, как смотрят г-да юристы с особой, юридической точки зрения, но для логики общей, обязательной для всех, дело, казалось бы, представляется так.
Г-н Плансон назвал состояние Коноваловой во время убийства "болезненным". Это, может быть, неудачное выражение, или это, быть может, чрезвычайно удачное выражение. У человека на глазах убивают, а он так подавлен, так связан по рукам и по ногам, что не может, не смеет даже вступиться. Надо быть каким-то "сверхчеловеком", чтобы при этом не испытывать не только болезненного, -- очень болезненного, страшно болезненного состояния. Состояния, близкого даже к помешательству.
Психология нетрудная, и если б г-н Плансон даже не трудился пояснять это присяжным, -- присяжные и без него бы поняли, что это состояние ужаса и страдания -- состояние болезненное. Вовсе не надо непременно доказывать, что дважды два четыре.
Г-н Плансон разослал какие-то циркуляры свидетелям и чрез то оказал давление на свидетелей. Но ведь свидетели принимали после этого присягу, что будут показывать одну только правду, председатель ясно и подробно разъяснил им значение их показаний, их права и обязанности. Ведь нельзя же себе представить, чтобы свидетели были такими идиотами, чтобы они и после всех разъяснений какую-то полученную от кого-то бумажонку ставили выше присяги, закона, ответственности перед Богом и перед судом!
Председатель ошибочно написал "допустить" там, где надо было написать "разрешить", или что-то в этом роде.
Но при чём же во всех этих плансоновских оговорках и председательских описках совесть присяжных заседателей?