Воспоминания Акиши все в таком роде.
-- И не такой случай был! Исполнял я полет через весь цирк, -- с трапеции на трапецию. "Чертов прыжок" назывался, а под праздники в афишах печатали просто, что "безумный скачок".
-- Почему же?
-- А нехорошо под праздник черта поминать. В цирк не пойдут. Ярманка. Народ православный. Хорошо-с. Лечу я раз, а поперек цирка-то проволока перетянута тонкая. Говорят: "Забыли убрать". А я так думаю, что это директор нарочно приказал сделать. Потому деньги я брал огромные. Так, чтоб зарезался. Ладно! Раскачался я на трапеции, сиганул, -- да как мордой-то об проволоку звезданусь. Так тут замертво на низ и полетел. Без сетки я работал, -- для ужаса. До сих пор думаю, понять не могу, -- как на ноги стал. Кровища у меня из морды -- фонтан! В публике, говорят, пьяные, -- так и те отрезвели! Однако минуты не прошло, -- очухался. Вижу, нужно публике доставить удовольствие. "Снимай, -- кричу, -- проволоку!" А сам колесом в конюшни. Мел тут всегда лежит толченый для ног. Я мордой-то в толченый мел хлоп. Черт чертом! Сняли проволоку, -- я опять выхожу. Аплодисмент такой, -- какого и не слыхивали. Потом видят: сквозь мел кровь проступает. Прямо льет из меня. Раскачался на трапеции, -- хлоп-с! Перелетел! Я назад! Перелетел! Да опять в конюшни, да опять мордой в мел! А публика, -- думали, цирк от восторга разнесут! -- "Биц его!" -- кричат. Очень меня публика за жестокость любила!
Акинфий Иванович человек необыкновенно животолюбивый, -- а потому страшный трус.
В холерный год, заходя ко мне поболтать, он избегал садиться у окна:
-- Вид больно неприятный!
Вид действительно был из неприятных. Окна выходили на Оку. Как раз против окон -- пристань Красного Креста, флотилья "гондол", крытых парусиновым наметом лодок, на которых перевозили холерных больных в плавучий госпиталь.
-- В этаком ужасе жить! -- всплескивал руками Акинфий Иванович. -- Завсегда смертный час перед глазами видеть!
Каждый день Акинфий Иванович сообщал какое-нибудь новое происшествие.