Луна дрожащимъ свѣтомъ серебрила каналъ. На темномъ бархатномъ небѣ брильянтами сверкали звѣзды. Откуда-то неслась пѣснь гондольера. Ей аккомпанировали мелкія волны, плескавшіяся о мраморныя ступени дворцовъ.
Никогда Венеція не была такъ прекрасна, какъ въ эту минуту.
Гдѣ-то пѣлъ гондольеръ, пѣли волны, пѣлъ голубой лунный свѣтъ, обливая бѣлыя стѣны молчаливыхъ, суровыхъ палаццо.
Пѣло все, -- воздухъ, и море, и свѣтъ. Эта чудная пѣснь звучала сильнѣе, сильнѣе, сильнѣе... и онъ очнулся.
Пахло и больницей и казармой. На стѣнѣ за проволочною сѣткой коптился ночникъ. Въ окна глядѣлъ кусочекъ бѣлаго, безцвѣтнаго лѣтняго ночного неба, изрѣзанный переплетомъ желѣзной тюремной рѣшетки.
На другой койкѣ, стоявшей въ палатѣ, метался въ бреду какой-то человѣкъ.
Онъ то старался подняться, то снова падалъ на подушки и бормоталъ, безсильно махая руками:
-- Вонъ... вонъ изба... Видишь, безъ крыши... Пріѣли солому-то... Рубили и ѣли... Жрать... жрать было нечего... Жрать... Вонъ она... вонъ изба-то...
Лавину становилось страшно.
Гдѣ онъ, что съ нимъ было и какъ онъ попалъ сюда?