-- Не надо... не надо... -- шепталъ Лавинъ.
-- Покаяться... покаяться... Грѣшенъ... Кралъ...
И вдругъ, заметавшись, умирающій приподнялся, крѣпко схватилъ Лавина за плечи и, глядя въ упоръ широко раскрытыми глазами все съ тѣмъ же выраженіемъ ужаса, прохрипѣлъ:
-- Да вѣдь съ голоду, ваше высокородіе, съ голоду... Вѣдь жрать хотѣлось, жрать... жрать...
И онъ, не выпуская изъ судорожно сжатыхъ пальцевъ рубашки Лавина, навзничь опрокинулся на подушки, въ груди у него что-то захрипѣло, заклокотало, взглядъ сталъ стекляннымъ, онъ вытянулся и замолкъ, только въ груди что-то продолжало клокотать, все тише, тише, слабѣе, слабѣе...
Лавинъ дѣлалъ всѣ усилія подняться и не могъ: руки крѣпко держали его за воротникъ. Онъ чувствовалъ, какъ онѣ все холодѣютъ и холодѣютъ около его горла... Сѣрая жаба ползла по нимъ и вползала на его тѣло. Волосы зашевелились у него на головѣ.
И вдругъ ему сдѣлалось все равно. Въ головѣ поднялся какой-то шумъ, потомъ сталъ стихать и превратился въ какую-то пѣсню.
Гдѣ-то пѣлъ гондольеръ. Ему аккомпанировали волны, тихо плескавшіяся о мраморныя ступени дворцовъ. На черномъ бархатномъ небѣ брильянтами сверкали звѣзды. Луна дрожащимъ свѣтомъ посеребрила каналъ.
Венеція никогда не была такъ хороша, какъ въ эту минуту.
Пѣло все: гдѣ-то пѣлъ гондольеръ, пѣли звѣзды, пѣло море, пѣлъ воздухъ, пѣлъ голубой лунный свѣтъ, лаская мраморные дворцы.