Вздрагивают призраки, памятники, и всё погружается в беловатую предрассветную мглу.
Бледнеет, гаснет, дрожит, исчезает на посветлевшем небе серп луны. Догорают и гаснут звёзды. Повеяло холодом. Вздрогнули белые тени тумана над Силоамским озером.
Бледные, беловатые облака пошли по небу, словно струйки дыма от сгоревшего мира. Вспыхнули розоватым светом, затеплились, загорелись, заалели, разгораясь всё ярче и ярче. Вспыхнули красным, багровым, золотым огнём. Загорелось зарево, пожар охватил небо, потоки крови полились по облакам, и, окружённая лучами, вся в сиянии показалась вершина Елеонской горы.
Я смотрел с восторгом, с ужасом на эту священную гору, окружённую сиянием, горевшую яркими, ослепительными, золотыми лучами. Свет становился всё ярче, сильнее, она казалась чудным видением, эта сиявшая ослепительным светом гора... Сноп лучей сверкнул с её вершины, и в ужасе кинулись бежать по долине длинные тени.
И она лежала эта долина, словно глубокой морщиной прорезанная Кедрским потоком, долина-кладбище, немая, полная ожидания и печали.
В золотистом свете утра он казался розоватым, этот проснувшийся город; белым, стройным, тонким, изящным силуэтом вырезывался на горизонте минарет Россель.
И словно клочок неба горела на солнце вся голубая мечеть Омара.
А старые кипарисы издали глядели на неё, траурные, чёрные, печальные как Гамлет.
Дерево Иуды
Раннее весеннее утро.