Я со своим кавасом подходил к этому месту.
Это не было где-нибудь в отдалённых, глухих кварталах города. Здесь находились дома Анны и Каиафы. В то самое время, когда в доме Каиафы обсуждали план, как захватить Учителя, в нескольких минутах расстояния, Христос разделял последнюю трапезу с учениками. В двух шагах от того места, где лилась восторженная речь, полная бесконечной любви, происходило совещание об убийстве. Добро и зло так близко живут друг к другу.
Когда-то в этом уголке Иерусалима жили первосвященники, кипела жизнь. Вероятно, это был один из наиболее оживлённых центров города, богатых и красивых.
Любитель старины всегда немножко фантазёр, немножко поэт. Кусок старого камня, осколок красивой капители, метр, полметра мозаичного пола, и он видит уже стройные колоннады, портики с полом, покрытым пёстрой мозаикой, пышные своды. Типичное лицо, словно сошедшее с старинной картины, и его воображение рисует десятки, сотни лиц. Улицы, площади оживают, наполняются пёстрой толпой, в разноцветных, широких, красивых одеждах...
От дома Каиафы уцелел кусок мозаичного пола. Что за пёстрый, что за красивый, что за причудливый узор! Воображение рисует вам пышные чертоги, в которых жили первосвященники. Такие роскошные внутри дворцы не могли не быть великолепными снаружи. Это был один из оживлённейших уголков Иерусалима. Целые дни его улицы были наполнены народом. Всё, что было яро патриотического, наиболее ортодоксального, тяготело сюда. У народа, у которого из всего великого прошлого уцелела, осталась только религия, важнейшие религиозные вопросы разрешались здесь. Сюда, к первосвященникам, приходили старейшины, члены синедриона, почётнейшие люди города, окружённые своими клевретами, толпами слуг, стражниками. Здесь бился политический и религиозный пульс великого города. Здесь обсуждались важнейшие дела общественной жизни, здесь зрели патриотические планы, постановлялись приговоры. Здесь глухо клокотало недовольство владычеством римлян, здесь собирались для совещаний старейшины, напуганные успехом нового учения, волновавшего и увлекавшего страну от далёкого Капернаума до Иерусалима. Здесь жизнь била ключом. Это не могло не привлекать сюда массы. На улицах толпились люди, пришедшие к первосвященнику на суд, с тяжбами, за помощью, советом.
Сквозь толпу, сопровождаемые почётной стражей, проходили, среди глубоких почтительных поклонов, старейшины народа. Фарисействующие богачи здесь публично подавали милостыню, приказывая слугам раздавать народу мелкие монеты. Вокруг них раздавались льстивые похвалы, восторги, благословения. И вся эта пёстрая толпа, живописные лохмотья бедняков и раззолоченные одежды богачей, при свете южного солнца, на котором все цвета и краски так ярко блестят и сверкают, среди пышных, красивых домов.
Теперь здесь веет тишиной.
Всюду тянутся высокие стены христианских кладбищ, окружающих дом Тайной Вечери. И весь этот уголок Иерусалима, своей тишиной, своим безлюдьем, производит впечатление могилы, могилы прошлого, из которой встают бледные призраки -- предания. В узеньких переулках-коридорах, между этими стенами, -- ни души.
Какое великолепное прошлое, какое печальное настоящее! Эти серые стены кладбищ, -- словно выцвели и потускнели яркие краски прошлого, и картина покрылась одним сплошным безотрадным, серым цветом.
Я смотрел на эту выцветшую, мёртвую картину, пока мой кавас ожесточённо спорил с муллой в зелёной чалме и десятком дервишей.