-- Я говорю этим господам без рук, без ног: "Во имя человеческого горя, стойте вы, торгаши собственным мясом! Вы, истинные торгаши человеческим телом! Вы, сделавшие предмет наживы из собственных рук и ног! Вы, исказители человеческой природы! Во имя уважения к человеческому горю, не делайте из него предмет торга! И в святую поэзию человеческой скорби не вносите презренного звона золота и, похожего на змеиный шёпот, тихого шелеста бумажек! Плачьте, но не требуйте сторублёвок, чтоб прилепить к вашим ранам. Это не лекарство от ран. Источайте у людей брильянты слёз скорби и сострадания, -- но не требуйте золотых!"
-- Очень хорошо. Сильно и прочувствованно. Но, кроме безногих и безруких, есть ещё и совсем задавленные. После которых остаются жёны и дети.
-- Послушайте! Будем говорить безо всякой сентиментальности. Трезво, здраво. Есть ли потеря такого отца -- горе? Человек отличался преступной неосторожностью. Чему он мог научить своих детей? Такой же неосторожности! Какой пример он мог подать им? Пример преступного легкомыслия, и только! Не лучше ли, что дети лишены пагубного примера и пагубного воспитания? Весь мир согласится со мной, -- это аксиома, -- что в деле воспитания самое благотворное начало -- влияние матери. Со смерти отца этому благотворному началу предоставляется полная свобода. Отец часто тормозит благотворное влияние матери. Теперь это влияние идёт свободно, без тормоза, полным ходом. Когда я думаю об этом, мне хочется крикнуть: "ура!"
-- Но материальные средства! Материальные средства!
-- Нужда, лишение? Отлично. Ничто так не скрепляет семью, ничто не связывает её несокрушимым цементом, как нужда, как лишение. В богатых семьях все смотрят врозь, -- в бедных все сбиты в комок. Держатся друг за друга. Мать работает с утра до поздней ночи, не покладая рук. Пусть даже губит себя за работой, -- тем лучше! Святой образ матери от этого только вырастает в глазах детей. Он будет служить им путеводной звездой во всю дальнейшую жизнь: "Наша святая!" -- скажут они. Образ матери им будет бесконечно дорог, -- им, закалённым на жизненную битву бойцам. Ничто так не закаляет, как нужда, как лишение. Жизнь покажется им праздником после такого детства! Неизбалованные жизнью, -- да им каждый пустяк, каждая мелочь, мимо которой мы проходим, её не замечая, -- покажутся прелестью, наполнят душу восторгом, превратятся в радость жизни. Им, знающим голод, -- каждый кусок колбасы, даже второго сорта, покажется лакомством. Им, привыкшим к лохмотьям, штаны без заплат покажутся бальным платьем. Им, выросшим в холоде, в темноте, лампа покажется солнцем, стоящим на столе, и каждый раз, как затопят печку, они будут радоваться и веселиться. Жизнь представится им, неизбалованным, полной лакомств, радостей, прелестей. Какие же тут основания к иску?! Кого давят? По большей части простолюдинов. Часто даже пьяных. Вспомните, как обращаются простолюдины с жёнами, с детьми! Взгляните здраво. От скольких колотушек спасла несчастную женщину и детей железная дорога! За что же тут взыскивают?!
-- И вы боретесь с этой безрукой и безногой армией?
-- Бескорыстно.
Он взглянул мне в глаза прямо, светло и ясно.
-- Бескорыстно. Потому что я получаю жалованье. Если б я получал проценты, -- можно было бы заподозрить, что я действую из интереса. Но я получаю годовое жалованье от железной дороги, -- значит, действую по убеждению. Материально я не заинтересован, взыщут с нас столько или столько. Я получаю жалованье, и потому я идеалист чистейшей воды. Сознаюсь в этом вам, имею мужество сознаться без краски стыда на лице. Это смешно, конечно: в наш век быть идеалистом! Но таково уж воспитание. Я человек семидесятых годов. Я вырос идеалистом-мечтателем. Им и умру. Человек -- мой бог. Ему я поклоняюсь. Красоте его духовной природы. И когда на эту красоту, на "возвышенность" человеческой природы посягают, превращая самое горе в источник обогащения, -- я громко говорю: "Назад!" Мне кажется, что клевещут на человеческую природу. "Мне кажется, что бьют мою родную мать!" -- как сказал Гюго. Я идеалист, милостивый государь. Мне тяжко видеть, что даже среди простого народа материализм внедряется в сердце и изгоняет возвышенные стремления духа. Всей моей деятельностью я борюсь с этим, я не даю торжествовать грубому материализму. Я прихожу к этим безногим, безруким, потерявшим отцов, мужей, прихожу в тягчайшую минуту их жизни и говорю: "Мужайтесь! Переносите с терпением постигшее вас испытание! Ищите высоких, нравственных, а не грубых, материальных утешений! Горе человеческое свято! Душа в горе храм страдания. Да не войдёт в этот храм торгаш и не поставит в нём меняльного стола!" Я идеалист. Человек -- мой бог. Право -- моя религия. После человека, право для меня священнейшее, что есть на земле. Кому бы оно ни принадлежало! В мире, суетном и мятущемся, люди делятся на богатых и бедных. В тихой пристани, моем кабинете, где со стен глядят портреты Гюго и Толстого, где улыбается своею скорбною улыбкой Данте, где со шкафа смотрит своим измученным лицом Сенека, там нет этого деления. Там нет ни богатых, ни бедных. И миллионера я приму так же с распростёртыми объятиями, как принял бы бедняка. Я друг равенства. Истинного равенства. Да здравствует полное равенство между людьми. Потрудитесь закрыть дверь, а то как будто немножко дует... Я больше скажу. Долой аристократов! Всяких! Аристократию рода, аристократию денег, -- но и аристократию несчастья. Долой преимущества! Я истинный демократ, мой друг. Пусть ничто не даёт преимуществ: ни родовитость, ни богатство, ни несчастье. Почему мы готовы слушать только плач и жалобы человека, которому отдавило руку или ногу, -- и не желаем слышать жалоб того несчастного, чей паровоз отдавил руку или ногу. Разве это не несчастье, не страдание знать, что твой паровоз-преступник сделал такое дело? Разве это справедливо? Почему признавать права только безрукого и безногого, а не признавать прав людей с обеими руками и обеими ногами? Что это за "аристократия несчастья"? Право, -- как знамя. Священная вещь, в чьих бы руках оно ни находилось. Ниц перед правом! И я защищаю право. Я помогаю железной дороге осуществить её право. Она недовольна решением окружного суда, -- она имеет право перенести дело в палату. Я помогаю ей осуществить это законное право. Она недовольна решением палаты. Право её -- подать в Сенат. Я осуществляю и это её право. Пусть всякий пользуется всеми своими правами. Это -- шествие в мир справедливости и истинного равенства!
-- Неужели вы так горячо говорите по каждому делу? У вас, вероятно, их сколько в году! Так можно сгореть в один год. Вы не бережёте себя. Это, извините, тоже преступная неосторожность!