Однако через несколько лет, когда часть архива Достоевского была передана из Исторического музея в отдел рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, в ней были обнаружены две стенографические записные книжки А. Г. Достоевской, содержавшие также некоторые записи обычным письмом. Последние позволили датировать их 1867-1868 годами и заподозрить в них оригинал заграничного дневника {РГБ. Ф. 93. Разд. III, 5. 15а и 15б.}. Но ни соотнести их с изданием, ни даже установить их последовательность было нельзя: никто не мог прочесть стенограмму. Так обстояло дело до середины 1950-х годов, когда было начато составление сводного каталога рукописей Достоевского, хранящихся в крупнейших архивохранилищах страны {Описание рукописей Ф. М. Достоевского/Под ред. В. С. Нечаевой. М., 1957.}. В связи с этим по инициативе академика М. П. Алексеева в Пушкинском доме в Ленинграде была предпринята попытка расшифровать хранившиеся там стенографические записи А. Г. Достоевской, как предполагалось, сделанные под диктовку писателя и являвшиеся, таким образом, частью его творческого наследия (оказалось, что это были отрывки из "Дневника писателя"). За эту работу взялась ленинградская стенографистка Ц. М. Пошеманская. Она начала с того, что изучила учебник стенографии Ольхина, по которому училась А. Г. Достоевская, но убедилась, что этого недостаточно. Указание А. Г. Достоевской на свои особые приемы стенографии было верным. Казалось, что придется отступиться. Но тут В. С. Нечаева, руководившая работой над сводным каталогом, подсказала Пошеманской мысль сличить расшифрованный дневник с неразгаданными еще стенографическими книжками А. Г. Достоевской. Сличение позволило ответить сразу на несколько вопросов. Во-первых, выяснилось, что одна из записных книжек соответствует первой из двух расшифрованных Анной Григорьевной книжек дневника, вторая же оказалась нерасшифрованной; она охватывала последующий период - жизнь в Женеве с 24 авг./5 сент. по 31 декабря 1867 г. Во-вторых, был получен достоверный ключ к стенографической системе автора.
Овладев им, составив словарь применявшихся А. Г. Достоевской сокращений, Ц. М. Пошеманская расшифровала и стенограммы из Пушкинского дома {Расшифровку глав из "Дневника писателя", биографии Достоевского, личных и деловых писем А. Г. Достоевской см.: Лит. архив, 1961, N 6.}, и эту, доселе неизвестную часть ее дневника. Одновременно выяснилось и еще одно немаловажное обстоятельство: выборочная проверка показала, что первая книжка была не просто расшифрована А. Г. Достоевской, а отредактирована ею, и в некоторых местах - очень значительно. Появилась необходимость новой расшифровки, что и было выполнено Ц. М. Пошеманской (гораздо позднее, уже для настоящего издания) {О работе Ц. М. Пошеманской над расшифровкой стенографических текстов А. Г. Достоевской см. также: Подвиг стенографистки // Известия, 1959. 3 июня; Для меня самая интересная! // Смена, 1970. 27 дек.; послесловие Б. С. Мейлаха к публикации расшифрованной ею же статьи Д. И. Менделеева "Какая же Академия нужна в России" (Новый мир. 1966, N 12. С. 197-198); предварительную публикацию Женевского дневника А. Г. Достоевской (Лит. наследство. М., 1973. Т. 86).}.
Таким образом, до нас дошел текст трех из предполагаемых первоначальных четырех книжек стенографического дневника А. Г. Достоевской. Недостающая четвертая могла быть последней - это соответствовало бы утверждениям автора о том, что дневник велся в течение года или полутора лет; могла она быть и промежуточной: между последней записью второй из расшифрованных А. Г. Достоевской книжек, стенографический оригинал которой не сохранился, и первой записью третьей книжки - лакуна в 12 дней (переезд из Базеля в Женеву и начало жизни здесь); однако вероятнее всего, недостающий текст находился во второй книжке, но не был расшифрован Анной Григорьевной, так как не поместился во второй тетради расшифровки, заполненной до конца. Выйти из этой альтернативы не удастся, если не обнаружатся впоследствии утраченные вторая и четвертая книжки дневника.
Но как же быть с сообщениями Достоевского об исписанных еще в Дрездене и Бадене "множестве" или "семи" книжках? Объяснение этому находится в самом дневнике. Данные о количестве книжек, извлекаемые из писем Достоевского, относятся, несомненно, не только к дневнику, но и к другим записным книжкам, куда его жена записывала интересовавшие ее сведения о достопримечательностях, произведениях искусства и книгах.
Наличие в ее обиходе таких особых книжечек в дневнике отмечено дважды. 12/24 мая, рассказывая о посещении Дрезденской галереи, она пишет: "Со мною была моя книжечка, и я сделала некоторые замечания о годе рождения художников и о тех картинах, которые на меня произвели особенное впечатление". Проверка стенографической книжки дневника, где находится эта запись, показала, что ни в тексте ее, ни на каких-либо чистых листах подобных "замечаний" нет. Ясно, что для них использовалась другая, не дневниковая книжечка. В другой раз (6/18 июня) А. Г. Достоевская замечает в дневнике о том, что она "вписывала в свою книжечку" конспект романа В. Гюго "Отверженные". В стенографическом тексте такого конспекта тоже нет {Ср. наст. изд., с. 69.}.
Вернемся теперь к 1894 г., когда А. Г. Достоевская начала расшифровывать свой заграничный дневник и переписывать его своим красивым, аккуратным почерком в толстую тетрадь. В тексте очень мало помарок и исправлений; кажется, что стенографистка передает стенографический текст обычным письмом, нисколько не затрудняясь его прочтением и не внося в него никаких изменений. Это впечатление, однако, обманчиво: перед нами, без сомнения, перебеленный текст. Ему предшествовал черновик расшифровки, подвергшийся значительной авторской правке, а впоследствии, вероятно, уничтоженный за ненадобностью. Это становится очевидным при первой же попытке сличения расшифрованного А. Г. Достоевской текста с его стенографическим оригиналом. Такую возможность, как было уже сказано, предоставило нам наличие текста первой книжки дневника в обоих этих видах.
Исправления, внесенные А. Г. Достоевской в текст первой книжки дневника, настолько обильны и так существенно меняют его, что известный до сих пор изданный текст этой книжки нужно считать не расшифровкой, а второй и сильно отличающейся редакцией. Рассмотрим же, в чем состояла эта работа над текстом.
Читателям "Дневника" А. Г. Достоевской хорошо знакомы сделанные ею подстрочные примечания, разъясняющие различные факты или комментирующие упоминаемых лиц {См. напр.: "Мария Григорьевна Сватковская, моя сестра. Поздн. примечание" (Достоевская А. Г. Дневник. С. 41 и подобные же на с. 64, 71 и др.).}. Тщательные оговорки автора в примечаниях о том, что они "позднейшие", доказывают как будто, что весь остальной текст принадлежит оригиналу дневника. В действительности это совсем не так. Во-первых, такие разъяснительные примечания выявляются и в остальном тексте, даже без сверки с оригиналом дневника, легко обнаруживая свою асинхронность ему. В самом деле, вряд ли кто-нибудь в дневнике, написанном для себя, станет разъяснять себе, кто такие упоминаемые им лица, как это сделано Анной Григорьевной в словах: "Здесь Федя дал мне прочесть письмо Андрея Михайловича (Достоевского, брата Феди)..." {Там же. С. 111. Подобные вставки легко обнаруживаются и по способу изложения, характерному для позднейших лет и никогда не встречающемуся в подлинном дневнике 1867 г. (например, наименование мужа "Ф. М." вместо "Федя" - см. с. 57).} Это разъяснение вполне могло бы быть помещено среди "позднейших" примечаний, под строкой. Можно сказать - и это верно, - что А. Г. Достоевской просто не удалось последовательно провести систему своих примечаний. Однако эта непоследовательность не случайна. Она возникла в результате общей тенденции автора ввести свои многочисленные позднейшие дополнения и изменения в текст дневника, тщательно имитируя при этом характер непосредственной дневниковой записи {См., напр., наст. изд. с. 18 и 19.}.
Смысловые изменения шли по нескольким направлениям. Наиболее важные из них касались личности Достоевского, его идейных позиций, его отношения к современности, особенностей его характера и поведения. Живые и необдуманные записи дневника 1867 г., где Анна Григорьевна фиксировала слова и поступки мужа, какими они были, или, точнее, какими виделись ей тогда, разительно противоречили тому цельному христианско-монархическому образу, в котором представлялся ей Достоевский к концу его жизни и каким она желала теперь представить его другим. В самом деле, что делает Достоевский, едва переехав границу России? Бросается в книжные лавки, настойчиво покупая и с жадностью читая издания вольной русской печати. Просто вычеркнуть это из дневника А. Г. Достоевская не могла; она свято соблюдала свой долг - сберечь и сохранить для потомства факты жизни писателя; о чтении им Герцена она бегло упомянула даже в "Воспоминаниях". Мы увидим далее, что она позволяла себе просто устранять лишь интимно-семейные факты. Но объяснить по-своему интерес Достоевского к Герцену и его трудам она все-таки желала. И тут в текст дневника вносится разъяснительная фраза: "Федя решился перечитать все запрещенные издания, чтобы знать, что пишут за границей о России. Это необходимо для его будущих произведений", - фраза, ставшая впоследствии широко известной и постоянно цитировавшаяся, как часть дневника 1867 года, как отзвук собственного отношения Достоевского к вольной печати в то время {См. наст. изд., с. 62.}.
Подобным же образом объясняется позиция Достоевского и по другим, существенным для миропонимания Анны Григорьевны вопросам. Так, дневник не оставляет сомнений в равнодушии Достоевского к церкви, в то время как его молодая жена в каждом городе находила православную церковь и считала необходимым ее посещать. Достоевский не только ни разу не сопровождал ее, но и выражал недовольство ее усердием: в подлинной записи от 28 мая/9 июня А. Г. Достоевская рассказывает, как сурово встретил ее муж по возвращении из церкви и выговаривал ей, что она, торопясь к обедне, не прибрала в доме; в расшифровку вслед за этим вносится "оправдательное" разъяснение: "Федя чрезвычайно любит порядок и всегда его поддерживает". В другом месте (30/18 июня) подлинная запись: "Сегодня я хотела идти в церковь, но Федя сказал, что это можно и отложить, и я осталась" - заменяется другой: "Сегодня я хотела идти в церковь, но опоздала и очень жалею" {См. наст. изд., с. 108.}.