"Оправдательными" разъяснениями сопровождается и известная читателям "Дневника" А. Г. Достоевской сцена в русском консульстве в Дрездене, дающая такие важные штрихи для представлений о психологии и общественном сознании писателя. Мы остановимся позднее на его мировоззрении и душевном состоянии в первые месяцы жизни за границей; здесь нужно отметить только, что в Достоевском, не принимающем западной буржуазной цивилизации, идеализирующем издалека русскую действительность, едва он сталкивается с реальным русским чиновником в консульстве, этом островке русской жизни в чужой стране, мгновенно просыпается тот великий бунтарь и разоблачитель этой действительности, каким он был всегда. Поэтому правка, которой А. Г. Достоевская подвергает подлинную запись об этом инциденте, представляет большой интерес {Наст. изд., с. 105.}. Здесь и оправдания его поведения недавним припадком, и попытки смягчить происшедшую затем между супругами сцену, и стремление исключить из текста свое тогдашнее осуждение поведения мужа.
Наконец, еще одна характерная деталь. Как известно, во время пребывания Достоевских в Дрездене польским эмигрантом Антоном Березовским было совершено в Париже покушение на Александра II. Отношение Достоевского к Александру II в это время достаточно выяснено по его собственным письмам и произведениям. Запись в дневнике А. Г. Достоевской также не оставляет сомнений в том, как это событие взволновало Достоевского; однако текст этой записи, как ей впоследствии показалось, недостаточно демонстрировал верноподданные чувства мужа. Поэтому в него еще раз добавляется: "Федя был страшно взволнован", "Государь остался невредим. Слава богу, какое счастье для всех русских" и, наконец, "Федя был страшно взволнован известием о покушении на жизнь государя; он так его любит и почитает".
Другое направление редакционных изменений связано с особенностями характера и поведения Достоевского в семье и общественных местах. С одной стороны, А. Г. Достоевской хотелось устранить все то, что могло представить его человеком несправедливым, раздражительным, угрюмым, мелочным в быту и денежных расчетах, грубым по отношению к жене и окружающим: может быть, потому, что она иными, более объективными глазами смотрела из старости на факты тогдашней жизни, может быть - и на наш взгляд, скорее всего, - потому, что это не укладывалось в рамки ее концепции непогрешимой личности. С другой стороны, почти невозможно было "выпрямить" эти черты, не задевая проблемы своих взаимоотношений с мужем и не переосмысляя в ущерб себе какие-то собственные черты. В поисках выхода из затруднений А. Г. Достоевской во многих случаях пришлось стать на этот последний путь. Читатель заметит, как часто в рассказах о супружеских ссорах авторские исправления перемещают акценты и переносят вину мужа на жену {См., напр., с. 8, 65, 94.}. Вот один мелкий, но выразительный пример {К нему мы вернемся еще раз позднее, при выяснении соотношения дневника и воспоминаний.}. 18 апреля 1867 г. А. Г. Достоевская впервые оказалась в зарубежном городе - в Берлине. Супруги отправляются на первую прогулку; на улице они ссорятся, и, как рассказано в изданном "Дневнике", "я повернулась и быстро пошла в противоположную сторону. Федя несколько раз окликнул меня, хотел за мной бежать, но одумался и пошел прежнею дорогою" {Дневник. С. 12; наст. изд., с. 8.}. Судя по подлинному дневнику, дело обстояло как раз наоборот: не взбалмошная девочка, вспылив, убежала от мужа, а он бросил ее одну на улице незнакомого города, рассердившись на то, что у нее "худые перчатки". Правда, как показывает дневник, по ее же вине - в ответ на ее колкость.
Последовательно устраняет А. Г. Достоевская из дневника упоминания о вспышках гнева и резкости мужа, заменяя подробности подлинника глухими замечаниями типа: "Федя был сегодня весь день очень раздражителен" {Наст. изд., с. 104.} - или вовсе вычеркивая детальное изложение своих ссор с ним. Заметив, очевидно, при чтении дневника, что в нем слишком часто встречаются рассказы о столкновениях Достоевского с кельнерами и торговцами из-за чаевых и сдачи, она тщательно расставляет в соответствующих местах "оправдательные" фразы вроде: "Нас всегда возмущает это мелкое мошенничество, тем более, что мы всегда отлично даем на чай" {Наст. изд., с. 19.} или "Конечно, это пустяки, тем не менее досадно, когда на нас смотрят как на дурачков, которых легко можно обмануть" {Наст. изд., с. 26.}.
Особую линию вставок и исправлений составило стремление А. Г. Достоевской отчетливее представить в дневнике безоблачное счастье своей семейной жизни. Поэтому в нем - иногда очень неожиданно и без связи с предшествующим текстом - появляются вставки: "Все эти дни я страшно счастлива" {Наст. изд., с. 18.} или "Дорогой мой Федя, как я его люблю!" {Наст. изд., с. 69.}
Устраняя из дневника (что совершенно естественно) многочисленные подробности, касающиеся здоровья мужа и интимных сторон жизни, Анна Григорьевна сохраняет тем не менее рассказы о "страстных прощаниях" перед сном, сопровождая их вставками, объясняющими их как минуты особой душевной близости: "Надо сказать, что я довольно рано ложусь. Федя же сидит до двух часов и позже. Уходя спать, он будит меня, чтобы "проститься". Начинаются долгие речи, нежные слова, смех, поцелуи, и эти полчаса - час составляют самое задушевное и счастливое время нашего дня. Я рассказываю ему сны, он делится со мною своими впечатлениями за весь день, и мы страшно счастливы" {Наст. изд., с. 24.}.
Есть, впрочем, и вставки другого рода, являющиеся, в сущности, вкраплениями в текст дневника воспоминаний (см., например, вставку: "Я прочла "Les Miserables", эту чудную вещь Виктора Гюго. Федя чрезвычайно высоко ставит это произведение..." и т.д. {Наст. изд., с. 69.}, или: "Всю дорогу весело и оживленно разговаривали. Целый новый мир открылся перед моими умственными очами!" {Наст. изд., с. 17.}).
Еще одно направление смысловой правки - это реабилитация А. Г. Достоевской самой себя, какой она могла предстать в этом раннем дневнике. Долгий путь умственного и нравственного развития отделял ее от не слишком образованной девушки 1867 г. со столь отчетливыми следами в ее привычках и поведении мещанских черт ее семьи. Из дневника устраняются грубые выражения (о слугах в гостинице: "олухами ужасными" заменяется "странными людьми"; о служанке в Дрездене: "немецкая харя Ида" заменяется "старая Ида", в ссоре с мужем произнесенные ею слова "подлая тварь" просто вычеркиваются), исправляются ошибки в правописании слов, особенно иностранных (фамилии художников, например), вносятся уточнения в названия произведений живописи и музыки (вместо "Тициана Спаситель" - "Zinsgroschen, Христос с монетою", как эта картина называлась в каталогах). Естественно, что еще более существенной правке подвергаются те места подлинного дневника, где откровенно рассказано о поступках, рисующих его автора в невыгодном свете. Так, изменен весь эпизод с найденным ею в кармане у Достоевского письмом А. П. Сусловой. "Карман" заменен "письменным столом", совершенно удалена из текста история о том, как распечатанное письмо вновь запечатывалось, чтобы утаить факт его вскрытия. В записи от 30 мая/11 июня, начинающейся сообщением о припадке у Достоевского, в изданном тексте следует: "Бедный Федя, как мне его ужасно жаль. Я без слез не могу видеть его ужасные страдания!" В подлиннике этих двух фраз нет. Строки стенограммы, находящиеся на их месте, тщательно вычеркнуты теми же черными чернилами, какими через много лет написана расшифровка этого текста. Однако то, что удалось теперь прочесть, достаточно ясно показывает, что вставленные фразы совсем не соответствовали ее чувствам в ту минуту: А. Г. Достоевская воспользовалась бессознательным состоянием мужа, чтобы прочесть полученное им накануне и тревожившее ее письмо Сусловой {Наст. изд., с. 77.}.
Кроме рассмотренной нами смысловой правки, весь текст дневника подвергся существенной литературной редакции, имевшей целью превратить иногда несвязное, полное стилистических погрешностей, неудачных оборотов, незаконченных и неразъясненных мыслей повествование - что так естественно в записях для себя - в связный, гладкий, единый в литературном отношении рассказ.
Мы видим, таким образом, что редакция, которой А. Г. Достоевская подвергла свой дневник, была очень значительной. Не располагая стенографическим оригиналом второй его книжки, мы не можем, разумеется, проследить ее правку на всем протяжении и этой части текста, как это было сделано для первой. Однако можно с уверенностью сказать, что и вторая книжка исправлялась подобным же образом. Опираясь на опыт сравнительного анализа первой книжки, можно обнаружить в тексте второй по их характерному тону "разъяснительные" или "оправдательные" вставки (см., например, в записи от 21 июля/2 августа после резкой филиппики против родных мужа и его самого, равнодушного, по ее мнению, к ее нуждам и запросам, - неожиданную, явно фальшивую концовку: "Как это нехорошо, как несправедливо! Я сержусь на себя, зачем у меня такие дурные мысли против моего дорогого, милого, хорошего мужа. Верно, я злая!") {Наст. изд., с. 175.}.