Большая часть второй книжки дневника относится ко времени пребывания Достоевских в Баден-Бадене - времени, поистине трагическому в их тогда еще недолгой семейной жизни, когда околдованный рулеткой Достоевский проигрывался дотла, доводя себя и жену до состояния полной нищеты. Атмосфера в семье должна была становиться в эти дни все тяжелее и тяжелее: издерганный лихорадкой игры Достоевский и разделяющая с ним эти мучения жена, тяжело переносившая к тому же первые месяцы беременности, вряд ли удерживались от ссор, вспышек гнева и взаимной брани. Однако все эти драматические события изложены в том же гладком, лишенном резкостей и грубости духе, в каком была отредактирована первая книжка дневника.
Любопытно, что в первых записях об игре на рулетке в Бадене А. Г. Достоевская попыталась при расшифровке, смягчая ситуацию, начать изменять цифры выигрышей и проигрышей (правка эта заметна в тетради расшифровки, где она несколько запуталась в цифрах {РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 149. Л. 106-110; Дневник. С. 181-182.}). Но, убедившись, вероятно, в невозможности таких исправлений по всему баденскому тексту, где на каждой странице идет счет выигрышей и проигрышей, а преуменьшение потерь, так же как и преувеличение удач, сделало бы непонятным драматизм положения, она отказалась от этого намерения.
Нельзя не обратить внимание на то обстоятельство, что при расшифровке и редактировании второй книжки А. Г. Достоевская делала перерывы в работе на много лет (с 1897 до 1909 г., потом до 1911/1912 г.), а затем и вовсе ее оставила {Возвращаясь после долгого перерыва к расшифровке, А. Г. Достоевская перечитывала написанный текст и кое-где снова его исправляла. Так, в стенограмме и расшифровке написано (в записи от 14/26 июня): "Потом я сходила на рынок и купила себе гребенку", впоследствии старческим почерком 1909 г. вставлено: "чтобы рассеять грустные мысли"; подобную же правку см. в записи от 6/24 июля (РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 149. Л. 34 и 114).}.
Думается, что именно попытка устранить противоречие между реальными событиями баденской жизни и тем канонизированным обликом мужа, создать который она стремилась, - попытка, явно обреченная на неудачу, - должна была заставить ее отказаться от дальнейшей работы над дневником. Более того, остановив в 1897 г. расшифровку на начале баденской части, А. Г. Достоевская в 1902 г., не продолжая еще расшифровки, записывает в завещательной тетради распоряжение об уничтожении стенографического оригинала, а вернувшись позже к расшифровке и затем окончательно ее оставив, еще раз уточняет это распоряжение.
Все сказанное убеждает в том, что редакция дневника осуществлялась А. Г. Достоевской с целью дальнейшего использования его для печати. Имела ли она в виду опубликовать его сама (в пользу этого говорят, кажется, подстрочные примечания, о которых речь была выше, но А. Г. Достоевская столь же тщательно оформляла тексты, явно не предназначенные при ее жизни для печати, - письма мужа к ней, например; оформляла не для себя, а для будущих публикаторов), желала ли просто оставить его для потомства в приемлемом виде - сказать трудно. Очевидна лишь будущая публикация как конечная цель этой работы.
Зимой 1911/12 г. А. Г. Достоевская совсем прекращает расшифровку дневника и возвращается к мысли о "Воспоминаниях", лишь отдельные и незначительные наброски которых были написаны ею до тех пор. Дневник не удовлетворил ее как документ для биографии Достоевского, и с этого момента он начинает служить ей лишь как материал для "Воспоминаний" {См., напр., ее помету на полях рукописи "Воспоминаний": "Пересмотреть по стенографич. книжке" - при рассказе о покушении Березовского (РГБ. Ф. 93. Разд. III, 1.1. С. 193). Об использовании третьей книжки дневника для изложения в "Воспоминаниях" истории своего знакомства с Достоевским и свадьбы см. наст. изд., с. 419.}.
Теперь, рассмотрев историю второй редакции дневника, мы можем совсем по-иному взглянуть на текст "Воспоминаний", по крайней мере в той его части, которая повествует о 1867 г., а это, в свою очередь, уточнит понимание остального текста, хотя нет возможности прямо сопоставить его с подобным первоначальным источником. Сопоставление текста "Воспоминаний" с обеими редакциями дневника позволяет проследить процесс формирования образа Достоевского; оно осуществляется здесь теми же методами, что и редакция дневника, но, разумеется, гораздо свободнее, ибо автор уже не скован имеющимся текстом оригинала. Более того, оригинал дневника в иных случаях служит как бы отправной точкой для иного освещения или даже прямой перемены знака у изложенных там фактов.
Не имея возможности углубиться здесь в сравнительный анализ всех трех текстов, приведем лишь некоторые примеры.
Один из характерных случаев - это троекратная правка А. Г. Достоевского эпизода о первой супружеской ссоре в Берлине 18 апреля 1867 г. (уже упоминавшегося в ином контексте выше). В стенографической записи ответственность за эту ссору возложена на Достоевского, сделавшего неделикатное замечание о худых перчатках и оставившего жену одну на улице чужого города; дальше очень кратко, в нескольких словах, описаны ее возвращение домой, ожидание мужа, тревога из-за происшедшей ссоры и примирение. При редактировании дневника А. Г. Достоевская не только взяла вину на себя, но - вероятно, по воспоминаниям - подробно рассказала о своих тогдашних страхах (в оригинале было просто сказано: "Я бог знает что вообразила себе, различные глупости") и о примирении с мужем {Наст. изд., с. 8.}. В печатном издании дневника этот исправленный и дополненный текст занимает почти две страницы {Воспоминания. С. 146.}. Открыв же соответствующее место "Воспоминаний" (1-ю главу части IV), мы с удивлением обнаруживаем в них текст второй редакции, отсутствующий, конечно, в стенографическом подлиннике, еще раз отредактированный, но, самое главное, заключенный в кавычки и снабженный подзаголовком; "(Выписано из стенографической тетради)" {Дневник. С. 12-13.}. Намерение А. Г. Достоевской представить вторую редакцию дневника как подлинный стенографический текст 1867 г. очевидно.
Другой случай, характерный для внутренней полемичности "Воспоминаний" по отношению к "Дневнику", связан с жалобами в нем А. Г. Достоевской на невнимание мужа к ее нуждам. "Вот уже 2 или 3 дня, как Федя постоянно мне толкует, что я очень дурно одета, что я одета как кухарка, - пишет она в третьей книжке {Наст. изд., с. 262.}, - <...> Но что мне делать, разве я могу что-нибудь сделать: ведь если бы он мне давал хотя бы 20 франков в месяц для одежды <...>, но ведь с самого нашего приезда за границу он мне не сделал еще ни одного платья, так как же тут еще можно упрекать меня..." В другом месте - о том же: "Я думаю, авось он сам догадается, авось сам скажет, что вот надо и тебе купить платьев летних, они же здесь ведь так недорого стоят. Ведь о себе он позаботился и купил в Берлине, и в Дрездене заказал платье, а у него тогда не хватило заботы о том, что и мне следовало бы себе сделать..." {Наст. изд., с. 209.} И в противовес всем этим ламентациям на первых же страницах воспоминаний о жизни за границей помещен следующий рассказ, где желаемое представлено действительным: "Затем дня два-три мы ходили с мужем покупать для меня верхние вещи для лета, и я дивилась на Федора Михайловича, как ему не наскучило выбирать, рассматривать материи со стороны их добротности, рисунка и фасона покупаемой вещи. Все, что он выбирал для меня, было доброкачественно, просто и изящно, и я впоследствии вполне доверялась его вкусу" {Там же. С. 161.}. Подобной же правке подверглись по сравнению с дневником и другие детали: о выборе имени для будущего ребенка (из дневника ясно, что именно Достоевский не пожелал имени Анна и предпочел Софью в честь своей племянницы; в "Воспоминаниях": "назвать Анной, как желал муж, я отказалась"), в вопросе об отношении А. Г. Достоевской к поездкам мужа на рулетку (дневник показывает, что она большей частью противилась им, но не решалась или - в других случаях - не могла удержать мужа; в "Воспоминаниях" она везде представлена как инициатор этих поездок) и мн. др. При этом часто встречающиеся в тексте "Воспоминаний" ссылки на стенографический дневник должны служить как бы документальным подтверждением достоверности рассказа. Так, рассказывая об исчезнувшей статье Достоевского "Знакомство мое с Белинским", А. Г. Достоевская заключает: "Лично я об этом жалею, так как, судя по моему тогдашнему впечатлению и по заметкам в моей стенографической тетради, это была талантливая и очень интересная статья" { Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 149.}. Между тем в стенографических тетрадях, как легко убедиться, никаких соображений о содержании этой статьи нет.