Еще до этого Достоевские вместе со всеми жителями Женевы приняли участие в торжественной встрече Гарибальди. На заседание же конгресса они отправились только на третий день, 11 сентября, после встречи с Огаревым, объяснившим Достоевскому, что вход на заседания свободен. Отчет об этом заседании, занесенный в дневник А. Г. Достоевской, служит очень важным конкретным комментарием к письмам Достоевского по этому поводу. Он вносит ясность и в весьма существенный момент творческой биографии Достоевского, неопровержимо доказывая, что Достоевский не мог слышать речь Бакунина на конгрессе и, таким образом, эта речь, произнесенная перед возбужденными тысячами людей, не послужила первым толчком для литературного воплощения личности Бакунина в образ Ставрогина, как это предполагалось некоторыми исследователями { Гроссман Л. П. и Полонский В. Спор о Бакунине и Достоевском. Л., 1926; Боровой А., Отверженный Н. Миф о Бакунине. М., 1925; Гроссман Л. П. Бакунин и Достоевский Гроссман Л. П. Собр. соч. Т. 2, Вып. 2. М., 1928.}. Главным документальным источником этого заблуждения послужило как раз ошибочное утверждение А. Г. Достоевской в "Воспоминаниях" о посещении ими второго заседания конгресса { Достоевская А. Г. Воспоминания, с. 168.}, тогда как они были на третьем.
Дрезденская и баденская части дневника дают очень мало собственно для истории творчества писателя. Причин этому несколько. Прежде всего - и это очень ясно демонстрирует дневник А. Г. Достоевской, - сам характер их отношений в эти первые месяцы совместной жизни находился еще в становлении; не только не было той будущей тесной близости, когда жена была первым слушателем и критиком его произведений, но и не было даже ясно, возникнет ли подобная близость когда-нибудь. Достоевский еще не принимал ее всерьез, видя в ней "много детского и двадцатилетнего". Так было в особенности в Дрездене. Совсем по-иному начали складываться отношения после того, как, пройдя вместе с мужем все круги ада на баденской рулетке, Анна Григорьевна показала редкую душевную стойкость и беспредельную преданность мужу. Поэтому и в дневнике проявления умственного общения возрастают по мере того, как идет время - в Женеве чаще, чем в Бадене. Уже в первом письме к Майкову из Женевы в августе 1867 г. Достоевский писал: "...Анна Григорьевна оказалась сильнее и глубже, чем я ее знал и рассчитывал, и во многих случаях была просто ангелом-хранителем моим" { Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 28. Кн. II. С. 205.}.
Во-вторых, весна и лето 1867 г., проведенные в Дрездене и Бадене, были временем если не творческой паузы, то лишь внутренней работы, медленного созревания того, что проявилось осенью, в Женеве, в многослойных планах романа "Идиот" ("...Зато прочувствовалось и много кой-чего выдумалось" {Там же.}). Вот что думал сам Достоевский об этих месяцах своей жизни: "Я было тотчас же хотел за работу и почувствовал, что положительно не работается, положительно не то впечатление. Что же я делал? Прозябал. Читал, кой-что писал, мучился от тоски, потом от жары" {Там же.}. "Кой-что" - это была не дошедшая до нас статья "Знакомство мое с Белинским", начатая было в Дрездене, но настоящая работа над которой шла только в Женеве. Статья эта, как предположил А. С. Долинин, а за ним и другие исследователи, косвенно отразилась впоследствии в "Дневнике писателя" ("Старые люди") - вероятно, в более устоявшейся и поэтому в менее резкой форме. А в то время, в 1867 г., работа над статьей о Белинском была важным, но вместе с тем и мучительным этапом в идейной и творческой жизни писателя. "...Эту растреклятую статью, - писал Достоевский в сентябре 1867 г., - я написал, если все считать в сложности, раз пять и потом все опять перекрещивал и из написанного опять переделывал" {Там же. С. 216.}. Ни следа этих творческих мук мы не обнаружим в дрезденском и баденском дневнике А. Г. Достоевской: лишь беглое замечание о намерении начать диктовать статью. В женевской части дневника статья эта упоминается несколько раз; он дает представление и о том, как трудно шла эта работа, как наконец статья была продиктована Достоевским с намерением отправить ее на следующий день и как новая правка потребовала переписывания почти половины заново. Можно сделать и некоторые выводы относительно объема статьи, который А. Г. Достоевская впоследствии определяла различно: то 4 печатных листа, то 2. Судя по времени, ушедшему на диктовку и исправления, статья вряд ли могла выйти за пределы двух листов {Сам Достоевский в письме к Майкову тоже говорит о двух листах.}. Переписка Достоевского с Майковым по поводу этой статьи, где ясно выражена мысль о невозможности написать об этом предмете так, как хотелось бы писателю, о глубокой неудовлетворенности его своим произведением, полностью отвечает ощущению раздражения Достоевского, возникающему при чтении дневника, описанным в нем обстоятельствам окончания статьи, лихорадочного нетерпения, с каким он ее завершал, обвиняя помогавшую ему жену в медлительности. Все это совсем непохоже на безмятежный тон рассказа в "Воспоминаниях" А. Г. Достоевской { Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 159-160.} и еще более - в черновых набросках к ним: "Он говорил мне, что рад был возможности открыто и независимо высказать свой взгляд на Белинского и на наше западничество, о чем давно мечтал" {РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 149-149 об.}.
Для творческой истории "Идиота" дневник тоже дает сравнительно мало прямых свидетельств. Однако в нем драгоценен фон творческой работы Достоевского: впечатления этих месяцев, отразившиеся в романе, а первоначально зафиксированные в дневнике А. Г. Достоевской, темы его размышлений, смена его настроений и намерений, выясняющиеся из дневника так отчетливо, как ни из какого иного документа. Здесь важны и прямые указания на работу над романом ("Он ужасно как тоскует, что роман у него не ладится, и он горюет, что не успеет послать его к январю месяцу" {Наст. изд., с. 343.}), и развернутая запись рассказа Достоевского о прочитанном им газетном отчете, касающемся процесса Умецких, - запись, передающая его непосредственное впечатление, которое мы знали до сих пор лишь художественно трансформированным в планах романа, и, главное, возможность сопоставления хроники жизни Достоевского осенью 1867 г. с записными тетрадями к "Идиоту", содержащими много точных дат.
Ход работы Достоевского над романом, точнее, над первоначальными планами романа, от которых писатель впоследствии отказался (рукописи самого романа, как известно, не сохранились), был убедительно исследован в свое время первым издателем записных тетрадей к "Идиоту" П. Н. Сакулиным {Из архива Ф. М. Достоевского. "Идиот". Неизданные материалы / Под ред. П. Н. Сакулина и Н. Ф. Бельчикова. М.; Л., 1931. - Глава "К творческой истории романа" из приложенного к изданию исследования П. Н. Сакулина "Работа Достоевского над "Идиотом"".}. Вычленив материал к роману, содержащийся в трех рабочих тетрадях Достоевского, где он перемежается с записями к более ранним ("Преступление и наказание") и более поздним ("Вечный муж", повесть о капитане Картузове и др.) произведениям и замыслам, идя то в последовательности листов тетради, то от конца к началу, Сакулин, тщательно проследив хронологию датированных записей и развитие мысли автора, выделил в нем восемь сменяющих друг друга планов и один промежуточный {В исследовании творческой истории "Идиота", сопровождающем новую публикацию романа и подготовительных материалов к нему (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 9), отмечая, что указанные Сакулиным границы отдельных планов неполностью вскрывают "авторское членение материала" и поэтому могут служить лишь основными условными ориентирами, И. А. Битюгова не предлагает иной классификации планов и в своем анализе опирается на принятую Сакулиным.}. Иные из них являются лишь тупиковыми ответвлениями предыдущих планов, другие развивают первоначальную идею личности Идиота - гордого, одинокого и озлобленного человека, часть черт которого проникла потом в образ Настасьи Филипповны, - и лишь к концу этих месяцев в набегающих друг на друга вариантах планов начинает пробиваться новый Идиот - исполненный духовного начала носитель нравственного идеала писателя. "Образ Мышкина уже обрисовался со всех существенных сторон", - пишет П. Н. Сакулин о 8-м плане романа. По этому плану и приступил было Достоевский к писанию романа. Однако начатый в середине ноября роман примерно через две недели был брошен, лихорадочно переосмысливался в течение последующих двух недель {"Я думал от 4-го до 18-го декабря нового стиля включительно. Средним числом, я думаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась в мельницу. Как я не помешался - не понимаю. Наконец 18-го декабря я сел писать новый роман, 5-го января (нового стиля) я отослал в редакцию 5 глав первой части..." - (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 28. Кн. II. С. 240). О причинах и сущности этого переосмысления романа см. указ. статью об "Идиоте" (Там же. Т. 9).}, и затем, в конце декабря - начале января, был начат и написан окончательный текст первой части печатной редакции романа.
Достоевский редко датировал свои творческие записи систематически, однако и тех дат, какие оказались в его тетрадях к "Идиоту", достаточно, чтобы расставить хронологические вехи на пути создания планов романа. Так, по схеме П. Н. Сакулина, 1-й план начат 14 сентября, 2-й - 4/16 октября, в 3-м есть дата 17 октября, в 4-м-18 и 22 октября, 5-й план составляется между 27 октября и 1 ноября, 6-й - 1-4 ноября, в 7-м есть дата 6 ноября и, наконец, 8-й план датирован 10 ноября {По мнению П. Н. Сакулина, все даты в тетрадях - по старому стилю (Сакулин П. Н. Указ. соч. С. 195). Л. П. Гроссман относил лишь первую дату к старому стилю (Гроссман Л. П. Указ. соч. С. 173-181), И. А. Битюгова, напротив, относит все без исключения даты к новому стилю (Указ. соч. С. 338-339, 463). Дневник А. Г. Достоевской, где большая часть дат указана по обоим стилям, позволяет уточнить датировку отдельных планов и демонстрирует использование писателем в рабочих тетрадях и нового, и старого стиля.}.
Для того чтобы оценить возможности, открываемые дневником для исследования творческой истории "Идиота", мы попытались сопоставить эту хронологическую канву и сами рабочие тетради { Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 140-215; РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 5, 6. Следующая тетрадь с заметками к последующим частям романа, заполнявшаяся уже в 1868 г., нами, естественно, не рассматривалась.} с дневником А. Г. Достоевской, учитывая как прямые указания на работу писателя над романом (сравнительно редкие в дневнике), так и все косвенные свидетельства, которые можно извлечь из его текста. Рассмотрим результаты на примере работы Достоевского над первым планом романа.
Первый план романа находится в первой из его рабочих тетрадей к "Идиоту" на с. 26-32, 36-37. На с. 26 вверху стоит авторская дата "14 сентября 67 Женева". Она написана теми же желтоватыми чернилами, какими написан начинающийся внизу этой страницы текст. Между датой и текстом оставлено было довольно много места, куда позднее другими, более черными чернилами (такими, какими вписывался потом в тетрадь 2-й план) повторено: "14 сентября" и строкой ниже "22 октября" { Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 140; РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 5. С. 26.}. На основании этого П. Н. Сакулин датировал начало работы над 1-м планом 14 сентября, предполагая, что она продолжалась до 4 октября (дата начала второго плана). Отметив появление в первом плане фигуры Ольги Умецкой и подробно рассказав о процессе Умецких, он, однако, не сопоставил эти данные с датировкой плана и не уточнил тем самым хронологию работы над ним. Дневник вносит здесь некоторые коррективы.
Из дневника можно извлечь следующие сведения о творческой работе Достоевского в сентябре 1867 г.: 1 сентября он начинает диктовать жене статью о Белинском, продолжая эту работу 3 и 6 сентября {Именно это обстоятельство опровергает предположение И. А. Битюговой о начале работы Достоевского над "Идиотом" 14 сентября нового стиля (т. е. 2 сентября по-старому).}, 7 сентября пишет статью целый день, жалуясь на ее трудность, вечером диктует дальше; то же повторяется 8 и 9 сентября; в ночь на 12 сентября - припадок; несмотря на это, утром Достоевский исправляет расшифрованную Анной Григорьевной стенограмму вчерашней вечерней диктовки; 13 сентября он весел, собирается отправлять статью, 14-го, однако, "занимался пересмотром своей статьи и очень много что вычеркнул или переменил" {Наст. изд., с. 268.}, предложив жене переписать не менее 20 страниц; работа над статьей тем не менее, продолжается, и утром 15-го оказывается, "что надо было даже переписать и больше"; напряженность и раздражение нарастают со дня на день, но 15-го все же удается отправить статью в Москву. Последующие два дня - 16-го и 17-го - Достоевские отдыхают: он пишет письма, затем они ходят по магазинам, гуляют; лишь 18-го числа А. Г. Достоевская уходит одна на прогулку - верный признак того, что муж ее снова начал работать. 19-го она записывает в дневнике: "Сегодня он начал программу своего нового романа; записывает он его в тетради, где было записано "Преступление и наказание". После обеда, когда Феди нет дома, я всегда прочитываю, что он такое записал..." {Наст. изд., с. 275.}
Из последующих записей выясняется, что Достоевский мог продолжать эту работу лишь до 22 сентября: дни с 23-го по 25-е он провел в Саксон ле Бен на рулетке; вернувшись, перенес сильный припадок и практически был болен еще в течение двух дней. Примерно с 29 сентября он снова возобновляет работу. А. Г. Достоевская записывает 1 октября: "Нынче он каждый день что-нибудь да пишет, составляет план романа", 3 октября: "Нынче он пишет и вечером, все составляет план романа" {Наст. изд., с. 294, 298.}. 2 октября Достоевский излагает жене газетный отчет о деле Умецких (он мог, конечно, прочесть его и за несколько дней до этого).