Из сказанного можно сделать несколько выводов: прежде всего, дата "14 сентября 67", написанная вверху страницы с началом первого плана, вряд ли является реальной датой начала записи плана. Ею мог ограничиться текст, внесенный Достоевским в этот день в тетрадь, подобно тому как он обычно писал в своих рабочих тетрадях каллиграфическим почерком не связанные с текстом слова (см. в той же тетради, с. 24: Гарибальди, Петропавловск и т. д.); оставленное им под нею пустое пространство листа, куда позже были вписаны еще две строки с датами, лишь подтверждает это толкование. 14 сентября, в день поспешного завершения статьи о Белинском, Достоевский не мог начать работу над романом. Она была, вероятно, начата 18 сентября и замечена Анной Григорьевной 19-го. Указание на ежедневное прочтение ею черновых записей мужа заставляет относиться к ее датам с доверием.
На второй странице плана (с. 27) на полях у слов "озлобленная Миньона" приписано на полях: "Ольга Умецкая". Эта приписка более поздняя, она сделана теми же чернилами, что и дополнительные даты на с. 26, и весь второй план. Но в самом тексте первого плана, всего лишь на четвертой его странице, есть фраза: "История Миньоны все равно, что история Ольги Умецкой" (с. 29), доказывающая, что эта, в сущности, начальная часть плана написана не раньше, чем Достоевскому стала известна эта история. Отчет о процессе Умецких был напечатан в газете "Москва" 23 и 24 сентября и перепечатан в "Голосе" 26-28 сентября. Если даже Достоевскому удалось прочесть более ранний отчет в "Москве", он не мог ознакомиться с ним ранее 28 сентября, когда, судя по дневнику, и начинается интенсивная ежедневная работа над планом, во всей ткани которого образ Миньоны - Ольги Умецкой занял столь большое место.
Таким образом, можно уточнить ход работы Достоевского над первым планом романа: работа начата 18-го или 19-го, в течение первых нескольких дней не вышла за пределы первых трех страниц текста { Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 140-141.}, возобновлена после поездки в Саксон ле Бен и припадка; одним из толчков к развитию плана послужило дело Умецких, известие о котором совпадает с последними числами сентября - первыми числами октября, когда и был создан этот большой, развернутый план. Можно предположить даже, что первый набросок плана, сделанный до отъезда на рулетку, вообще занимал только две страницы (с. 26 и 27): слова "Зажигает дом" на с. 28 вряд ли попали сюда без связи с делом Ольги Умецкой - озлобленной истязаниями родителей девочки, как раз и обвинявшейся в поджогах их дома. Динамика творческого процесса приобретает в этом случае совершенно иной вид.
Проследим теперь по дневнику, на каком бытовом и психологическом фоне протекает работа над первым планом романа. Он дает для этого обильный материал. 19 сентября, начиная работать над планом, Достоевский беседует с женой "об Евангелии, о Христе", 20-21-го тревожится о ее здоровье, убеждает ее пойти к врачу, топит печь в холодной не по сезону комнате и "бывает очень утешен, если градусы хоть немного повысились", собирается ехать на рулетку. Переживания его в Саксон ле Бен, рассказанные Достоевским в письмах к жене {Там же, т. 28, кн. II, с. 222.}, дополнены ее записью в дневнике от 25 сентября: "ужасно как мучился мыслью, что все проиграно и что теперь следует делать. У нас всего-навсего 17 франков, больше ничего нет, придется опять вещи закладывать...". Следуют тяжелый припадок с непроходящими головными болями и болью в сердце после него, письма к М. Н. Каткову и С. Д. Яновскому с унизительными просьбами о деньгах, рассказы жене о своем тяжелом прошлом. 27 сентября в поисках денег Достоевская оставляет свой адрес закладчику - Достоевский в отчаянии: "Как это нам стыдно, что вот придет к нам закладчик, что все об этом узнают, о, какой стыд, что мы афишированы и что теперь весь город будет знать, что мы закладываем свои вещи". В последующие дни обстановка нормализуется, Достоевский читает газеты, внимателен к жене и нежен, носит ей книги и беседует с ней о них, сочиняет вместе с ней шуточные стихи, пишет письма родным. Это совпадает с днями усиленной работы над первым планом.
Подобное аналитическое сопоставление рабочих тетрадей писателя с дневником его жены позволяет столь же точно датировать последующие переходы от одного плана к другому и внутреннюю хронологию каждого из них, углубляя одновременно наши представления о внешнем ходе жизни и душевном состоянии Достоевского в эти дни. Так, в частности, уточняется начало работы Достоевского над окончательной редакцией романа: в конце плана, следующего за забракованным 8-м (по схеме П. Н. Сакулина он назван "промежуточным" {Из архива Ф. М. Достоевского. "Идиот". С. 244-249.}), на с. 114 рабочей тетради написано: "Подробное расположение плана и вечером начать". Запись эта не датирована, а дневник А. Г. Достоевской позволяет отнести ее к 2/14 декабря, когда в нем сказано: "Федя весь день ходил и думал". Однако диктовка не могла начаться раньше чем через несколько дней, этому помешали сперва припадок и дурное самочувствие после него, а затем - 8 декабря - переезд на другую квартиру. 9/21 декабря в дневнике действительно обозначено: "Начал диктовать новый роман, старый брошен".
Возникают при этом интересные наблюдения над психологическими особенностями творческой работы Достоевского. Так, например, начало второго плана романа выглядит в рабочей тетради (с. 72-73) следующим образом: на развороте тетради с правой стороны каллиграфически выписано заглавие: "Второй план романа", ниже подзаголовок: "Постройка хронологическая", с левой стороны разворота - другой, столь же каллиграфический заголовок: "Примечания. Женева 4/16 Октяб. ко второму плану романа". Текст самого плана на правой полосе выписан тоже четко, старательно. Все предусмотрено: место для основного текста, место для примечаний и последующих вставок. В этот день явно принято решение начать совсем новую жизнь и решительно взяться за роман {РГАЛИ, ф. 212, оп. 1, ед. хр. 5; Из архива Достоевского. "Идиот". С. 22-23.}. Но действительность вводит все в обычное русло - почерк в тексте плана быстро становится нервным и беглым, с помарками и вставками, а слева, на месте, заготовленном для примечаний, оказывается дневниковая запись о припадке 17 октября. Что же, со своей стороны, рассказывает дневник об этих днях? 4/16 октября Достоевский жалуется жене, что, "с тех пор как он на мне женился, у него ничего не удается, ни денег нет, ни роман не ладится", и, по-видимому, долго работает вечером. 17-го он чувствует себя больным, ночью происходит припадок, и лишь через несколько дней после него в тяжелом умственном и душевном настроении он возвращается к своим тетрадям. Как видим, два источника дополняют друг друга.
Любопытно, что рабочая тетрадь с записью о припадке дает дополнительное свидетельство о влиянии мыслей и слов Достоевского на текст записей Анны Григорьевны в дневнике. "Погода была точь-в-точь, когда в Петербурге от юго-западного ветру сходит иногда в феврале весь снег", - записывает Достоевский приметы дня, когда случился припадок {Там же. С. 175.}. В тот же день в дневнике Достоевской: "День был сегодня такой, какой бывает у нас в великом посту, когда Нева расходится и когда льдины бывают желтого цвета, а ветер ужасно резкий, юго-западный".
Нет сомнения в том, что теперь творческая история романа "Идиот" не может изучаться без учета такого важнейшего источника, как женевская часть дневника А. Г. Достоевской.
Надо отметить, наконец, значение дневника как источника драгоценных подробностей о Достоевском в жизни, в восприятии им памятников старины и искусства, музыки, в чтении любимых книг - тех книг, к которым он считал необходимым приобщить свою молоденькую жену, о Достоевском в борьбе с вновь охватившей его страстью к игре и еще более - с болезненной и фантастической идеей внезапного обогащения и раскрепощения от запутавших его жизнь денежных обязательств.
Дневник дает немало сведений о чтении Достоевского осенью и зимой 1867 г.: в пересказе его жены на первый план выступают те из газетных корреспонденции, которые больше всего заинтересовали писателя - по личным ли причинам - например, предполагаемая отмена долговых тюрем, потому ли, что они поразили его творческое воображение, как дело Умецких, или, наконец, задевали его общественное сознание - например, интерес Достоевского к деятельности суда присяжных. Не менее важны, разумеется, и указания о литературе, которую читал Достоевский: от "Былого и дум" Герцена до протоколов процесса об убийстве герцогини Шуазель; быстрота его чтения; замечания его по поводу прочитанных книг.