В письме к племяннице С. А. Ивановой от 17 (29) августа 1870 г. вопрос этот освещен следующим образом: "Роман, который я писал, был большой, очень оригинальный, но мысль несколько нового для меня разряда, нужно было очень много самонадеянности, чтоб с ней справиться. Но я не справился и лопнул. Работа шла вяло, я чувствовал, что есть капитальный недостаток в целом, но какой именно -- не мог угадать. В июле <...> я заболел целым рядом припадков падучей (каждую неделю). Они до того меня расстроили, что уже и думать о работе я не мог целый месяц, да и опасно было. И вот две недели назад, принявшись опять за работу, я вдруг разом увидал, в чем у меня хромало и в чем у меня ошибка, при этом сам собою по вдохновению представился в полной стройности новый план романа. Всё надо было изменить радикально; не думая нимало, я перечеркнул всё написанное (листов до 15 вообще говоря) и принялся вновь с 1-й страницы. Вся работа всего года уничтожена".

Через месяц, 19 сентября (1 октября) 1870 г., Достоевский пишет Каткову: "Я работал всё лето изо всех сил и опять, оказывается, обманул Вас, т. е. не прислал до сих пор ничего. Но мне всё не удавалось. У меня до 15 печатных листов было написано, но я два раза переменял план (не мысль, а план) и два раза садился за перекройку и переделку сначала. Но теперь всё установилось. Для меня этот роман слишком многое составляет. Он будет в 30 листов и в трех больших частях. Через две недели по получении этого письма редакция "Русского вестника" получит два первые эпизода 1-й части, т. е. половину ее, а к 15 ноября и всю 1-ю часть (от 10 до 12 листов). Затем уже доставка не замедлит. Из написанных 15 листов, наверно, двенадцать войдут в новую редакцию романа. <...> Таким образом, ранее января будущего года нельзя начать печатать".

Дополнительные сведения о переломе в творческой истории "Бесов" содержит письмо к Каткову от 8 (20) октября 1870 г. Писатель разъясняет здесь замысел "Бесов" и сообщает, что "одним из числа крупнейших происшествий" романа является "известное в Москве убийство Нечаевым Иванова", хотя "ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства" он не знает, "кроме как из газет". Далее Достоевский предостерегает от попыток отождествлять Петра Верховенского с реальным Нечаевым: "... мой Петр Верховенский, -- замечает писатель, -- может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству". Чрезвычайно интересны в этом письме авторские характеристики Петра Верховенского и Ставрогина, дающие ключ к пониманию сущности совершившейся летом 1870 г. переработки романа. Достоевский объясняет, почему Петр Верховенский не стал главным героем романа. "Без сомнения, -- пишет он, -- небесполезно выставить такого человека; но он один не соблазнил бы меня. По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы. К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим. И потому, несмотря на то что всё это происшествие занимает один из первых планов романа, оно тем не менее только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа. Это другое лицо (Николай Ставрогин) -- тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: "Что это такое?" Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское, и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества). <...> Что-то говорит мне, что я с этим характером справлюсь <...>. Замечу одно: весь этот характер записан у меня сценами, действием, а не рассуждениями; стало быть, есть надежда, что выйдет лицо <...>. Но не все будут мрачные лица; будут и светлые. Вообще боюсь, что многое не по моим силам. В первый раз, например, хочу прикоснуться к одному разряду лиц, еще мало тронутых литературой. Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тот же святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставляю и свожу на время героя романа".

В письме к Н. И. Страхову от 9 (21) октября 1870 г. Достоевский уже прямо связывает коренную переработку романа с изменившейся ролью Ставрогина. Он пишет: "Потом летом опять перемена: выступило еще новое лицо, с претензией на настоящего героя романа, так что прежний герой (лицо любопытное, но действительно не стоящее имени героя) стал на второй план. Новый герой до того пленил меня, что я опять принялся за переделку. II вот теперь, как уже отправил в редакцию "Р<усского> вестника" начало начала, я вдруг испугался: боюсь, что не по силам взял тему <...>. А между тем я ведь ввел героя не с бух да барах. Я предварительно записал всю его роль в программе романа (у меня программа в несколько печатных листов) и вся записана одними сценами, т. е. действием, а не рассуждениями. И потому думаю, что выйдет лицо и даже, может быть, новое; надеюсь, но боюсь".

Итак, приблизительно в начале августа 1870 г. после припадков, продолжавшихся почти весь июль (см. запись припадков -- Коншина, стр. 83--84), когда Достоевский не мог работать, он отказался от первоначального плана романа, в соответствии с которым уже было написано около 15 печатных листов связного текста, {Эта забракованная редакция "Бесов" разделила печальную участь ряда других рукописей писателя, сожженных перед возвращением Достоевских в Россию в июле 1871 г. А, Г. Достоевская сообщает по этому поводу: "За два дня до отъезда Федор Михайлович призвал меня к себе, вручил несколько толстых пачек исписанной бумаги большого формата и попросил их сжечь <...>. Мы растопили камин и сожгли бумаги. Таким образом, погибли рукописи романов "Идиот" и "Вечный муж". Особенно жаль мне было лишиться той части романа "Бесы", которая представляла собою оригинальный вариант этого тенденциозного произведения. Мне удалось отстоять только записные книжки к названным романам и передать моей матери, которая предполагала вернуться в Россию позднею осенью" (см.: Достоевская, Л. Г. Воспоминания, стр. 198).} и пришел к намерению "радикально" переделать роман в соответствии с "новой идеей". Это решение, вероятно, совпало с тем моментом, когда Достоевский в связи с затянувшейся работой над "Бесами" был вынужден отказаться от мечты осуществить в ближайшее время эпопею "Житие великого грешника" (ср. августовское письмо 1870 г. к В. В. Кашпиреву). Очевидно, именно теперь Достоевский решил перенести в "Бесы" некоторые образы, ситуации, религиозно-нравственные идеи "Жития" и тем самым придать роману большую философскую глубину. Из "Жития великого грешника" в "Бесы" переходят образы архиерея Тихона и Хромоножки (разумеется, в творчески преображенном варианте), призванных свершить над героем, оторвавшимся от национальной почвы, суд высшей, народной этики, неотделимой, по мнению писателя, от религиозных представлений о добре и зле. Очевидно, летом 1870 г. Достоевский окончательно решает ввести в роман главу о неудавшемся покаянии Ставрогина у Тихона, сделав ее сюжетно-композиционным и идейно-философским центром романа (подробнее о творческой истории главы "У Тихона" см. на стр. 237--246). {Следует отметить, что мотив обиженной Ставрогиным девочки, появившийся еще в весенних записях 1870 г., первоначально не был связан с идеей исповеди у Тихона.} Так можно понять слова писателя о новом плане (композиции) романа, представившемся ему после июльских припадков "в полной ясности" (см. цитировавшееся выше письмо к С. А. Ивановой от 17 (29) августа 1870 г.).

В связи с окончательно определившимся творческим замыслом изобразить предельное нравственное падение героя и его мучительную попытку найти в себе силы к духовному возрождению ("падение" и "восставание") образ Ставрогина усложняется и обогащается чертами противоречивого психологического облика Великого грешника (см. план этой эпопеи -- наст. изд., т. IX, стр. 126-139). {См. также: В. Л. Комарович. Ненаписанная поэма Достоевского. Сб. Достоевский, I, стр. 177--211.}

В представлении Достоевского Ставрогин одновременно трагический герой и типическое русское лицо, характерное для "известного слоя общества", т. е. той части русской интеллигенции, которая утратила связи с народно-культурной традицией.

Очевидно, что предпосылки нового этапа творческой истории романа "Бесы", окончательно определившегося в начале августа 1870 г., следует искать в июньских записях к роману, так как в июле Достоевский, по собственному признанию, почти не работал из-за эпилептических припадков. Характерно, что именно в июньских набросках Ставрогин (Князь) действительно "записан сценами", изображающими его диалоги с Шатовым и Тихоном.

Князь предстает здесь как идеолог своеобразной концепции русского народа-"богоносца", призванного нравственно обновить европейское человечество. Наиболее законченное обоснование религиозно-нравственные идеи Князя получили в "Фантастических страницах", непосредственно ведущих к таким основополагающим для понимания идейно-философской проблематики "Бесов" главам второй части романа, как "Ночь" и "Ночь, продолжение", где впервые раскрывается сокровенная сущность духовного мира Ставрогина с его предельной раздвоенностью и равновеликим тяготением к вере и безверию, к добру и злу.

В наброске, озаглавленном "Фантастическая страница (для 2-й и 3-ей части)" и помеченном 23 июня 1870 г., дана следующая характеристика Князя, как бы предваряющая и поясняющая его дальнейшие религиозно-философские диалога с Шатовым: "Князь ищет подвига, дела действительного, заявления русской силы о себе миру. Идея его -- православие настоящее, деятельное (ибо кто нынче верует). Нравственная сила прежде экономической (NB. Не верит в бога и имеет в уме подвиг у Тихона.)" "Вообще иметь в виду, что Князь обворожителен, как демон, и ужасные страсти борются с ... подвигом. При этом неверие и мука -- от веры. Подвиг осиливает, вера берет верх, но и бесы веруют и трепещут. "Поздно", -- говорит Князь и бежит в Ури, а потом повесился" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 173--175).