"Главная мысль Князя, которою был поражен Шатов и вполне, страстно усвоил ее, -- следующая: дело не в промышленности, а в нравственности, не в экономическом, а в нравственном возрождении России". "Нравственность и вера одно". Православие, сохранившее христианство в его чистом, неискаженном виде, "заключает в себе разрешение всех вопросов, нравственных и социальных" ("Если б представить, что все Христы, то мог ли быть пауперизм?"). Итак, "главная сущность вопроса: христианство спасет мир и одно только может спасти <...> Далее: христианство только в России есть, в форме православия <...> Итак, Россия спасет и обновит мир православием <...> Если будет веровать" (см.: там же, стр. 196, 188, 180, 182, 185).
Таким образом, согласно концепции Князя, русский народ силен православием. Это та "русская идея" нравственного возрождения и обновления человечества, которую Россия несет миру. Если с дальнейшим развитием цивилизации народ не сумеет сохранить веру, стало быть, его сила непрочная и Россия со временем начнет духовно разлагаться подобно Западу. Главный вопрос для России: "Можно ли веровать, быв цивилизованным, т. е. европейцем?" "В этом всё, весь узел жизни для русского народа и всё его назначение и бытие впереди" (см.: там же, стр. 178, 179).
В идее нравственного обновления мира "русской мыслью", отражающей важную сторону общественно-философских взглядов самого Достоевского (см. "Дневник писателя" за 1870-е годы), сказалась мечта писателя о наступлении на земле "золотого века", царства истинного человеческого братства, справедливости и любви, восходящая несомненно к идеалам утопического социализма и своеобразно переосмысленная. В православии, исповедующем, по мнению писателя, в отличие от римской церкви "неискаженного", "истинного" Христа, т. е. Христа нравственно свободного, не прельстившегося земной властью и могуществом, Достоевский видит своеобразный кодекс высшей общечеловеческой этики добра и справедливости, а в самом Христе -- идеал нравственно совершенной личности, сознательно и бескорыстно отдавшей свою жизнь служению людям. {Ср. с одной из летних записей 1870 г.: "Нравственность Христа в двух словах: это идея, что счастье личности есть вольное и желательное отрешение ее, лишь бы другим было лучше" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 193).} Подобное содержание, как известно, вкладывали в образ Христа и некоторые петрашевцы, {Утопический социализм стремился придать учению Христа социальное звучание. Согласно подобному толкованию, замечает В. Комарович, "Христос приходил восстановить человека в его прирожденной красоте и силе, исполнить волю бога-отца и даровать счастье его детям, вернув им отнятый им здесь, на земле; так исчезает мистический смысл и красота Голгофы <...> и заменяется восторженной жалостью перед непонятым, напрасно казненным героем-человеколюбцем; кровь и страдания Христа -- не утверждение христианства, но гибель, временное крушение дела земного устройства человечества, ради которого и приходил якобы Христос; дело Христово нуждается поэтому в продолжении, в помощи новых избранников, и утописты охотно сравнивают и сопоставляют с ним других "друзей человечества" (Магомета, Ньютона, самих себя)" (см.: В. Л. Комарович. Юность Достоевского. "Былое", 1925, No 23, стр. 7).} позднее народники, в романе же -- Шатов и Кириллов.
Путь к достижению гармонического общества Достоевский усматривал в нравственном обновлении и перевоспитании людей в духе высокой человечности -- мысль, получившая художественное обоснование уже в "Идиоте".
Спор между Князем и Шатовым вращается вокруг вопроса о том, может ли основываться высокая, подлинно человеческая нравственность на каких-либо иных принципах, помимо христианских, в том числе научных.
Если доказать, что возможна высокая внехристианская нравственность, то тем самым в значительной степени обесценивается "русская идея" духовного обновления Запада православием. На доказательство невозможности и несостоятельности "научной" нравственности направлена вся аргументация Князя. Князь не верит в способность пауки выработать строгие нравственные основания и критерии ("... все нравственные начала в человеке, оставленном на одни свои силы, -- условны" -- см.: наст. изд., т. XI, стр. 181). {Ср. с заметкой в записной тетради за 1875--1876 гг.: "Всякая нравственность выходит из религии, ибо религия есть только формула нравственности" (ЛН, т. 83, стр. 449).} В доказательство "условности" нравственных принципов, выдвигаемых наукой, Князь иронически ссылается на теорию английского экономиста Т.-Р. Мальтуса (1760--1834), автора "Опыта о законе народонаселения". Князь указывает, что, следуя по пути Мальтуса, при росте населения и недостатке пищи наука может дойти до "сожжения младенцев". {Ссылка на Мальтуса есть и в "Идиоте", где Лебедев иронически называет его "другом человечества" и добавляет, что "друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества" (см.: наст. изд., т. VIII, стр. 312).} Доказав, таким образом, "нравственную несостоятельность" науки, Князь и Шатов приходят к выводу, что православие заключает в себе разрешение социальных и нравственных вопросов.
В результате спора обнаруживается, что сам Князь, создатель концепции "народа-богоносца", истинность которой он так страстно доказывал Шатову, в бога не верует в силу своей предельной духовной раздвоенности. Безверие Ставрогина, по мысли Достоевского, равнозначно полной утрате всяких нравственных принципов и критериев, смешению добра и зла в результате разрыва этого европействующего "барича" с русскими народными религиозно-этическими воззрениями. {Ср. со словами Шатова: "Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре" (см.: наст. изд., т. X, стр. 199; курсив наш.-- Ред.). }
В главе "У Тихона" последний, цитпрующий слова из Апокалипсиса "И Ангелу Лаоднкийской церкви напиши...", осуждает Ставрогина именно за то, что тот "ни холоден, ни горяч", а только "тепл". Ставрогин с его светским равнодушием не способен ни к полной вере ("горяч"), ни к полному атеизму ("холоден"). {"Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг" ("Откровение Святого Иоанна", гл. 3, ст. 15--17). Апокалипсический текст "И Ангелу Лаодикийской церкви напиши..." имеет принципиально важное значение в романе. После вынужденного изъятия главы "У Тихона" этот текст был использован Достоевским в заключительной главе "Бесов".}
В дальнейшем разъяснении Тихона применительно к Ставрогину апокалипсический текст аргументируется следующим образом: "Совершенный атеист стоит на предпоследней верхней ступени до совершенной веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 10). {Достоевский признает в атеисте возможность высокой любви, страдания, беспокойной веры в идеал и в этом смысле сближает его с глубоко верующим. Ср. слова Тихона: "Совершенная любовь совпадает с совершенной верой. Это равнодушие только совсем не верует. Атеизм самый полный ближе всех, может быть, к вере стоит" (т. XI, стр. 268).}
Среди печатных и устных источников, которые широко использует Достоевский при изображении идейно-философских диалогов Ставрогина и Шатова (см. заметки, озаглавленные "Фантастические страницы"), следует назвать "Былое и думы" А. II. Герцена, книгу Н. Я. Данилевского "Россия и Европа" (о ней см. на стр. 233--234), сочинения упоминавшегося выше философа-самоучки К. Е. Голубова, Евангелие и Апокалипсис; писатель припоминает также свои давние споры 1840-х годов с Белинским и в кругу петрашевцев. Все эти разнородные материалы в горниле мысли Ставрогина преобразуются в единый сплав.