Если брать облик Верховенского в целом, то Петрашевский в той же степени его "прототип", как Наполеон III, старшая княжна Безухова, Д. И. Писарев и Ф. В. Ливанов, с которыми по некоторым частным признакам Верховенский сравнивается в записных тетрадях: "...дело в том, что Нечаев предполагает в правительстве умысел -- нарочно произвести волнения и безначалие (подражание действиям Наполеона во Франции), чтоб захватить власть в свои руки"; "Нечаев глуп как старшая княжна у Безухова. Но вся сила его в том, что он человек действия"; "Нечаев страшно самолюбив, но как младенец (Ливанов): "Мое имя не умрет века, мои прокламации -- история, моя брошюра проживет столько же, сколько проживет мир"" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 263, 237, 150). {Ливанов -- автор книги "Раскольники и острожники"; две рецензии на нее В. И. Кельсиева (резко отрицательные) Достоевский читал в "Заре>. Из второй рецензии он и почерпнул ту черту характера, которой хотел наделить Верховенского; В. И. Кельснев цитирует предисловие Ливанова: "Мы коротко знаем, что изданные нами книги, по своим качествам и разработке оных, послужат краеугольным камнем всех последующих исследований сих любопытных сект, и книги наши проживут, как и официальный VIII том о раскольниках Варадинова, столетия..." ("Заря", 1870, No 4, стр. 107).}
Достоевский как бы "примеряет" различные бросившиеся ему в глаза характерные черты реальных лиц и литературных героев к Петру Верховенскому, вот почему в таком странном сочетании, объединенные лишь некоторым частным отношением к будущему герою романа, выступают Петрашевский и Писарев, княжна Безухова и Хлестаков, Наполеон III и Ливанов. В этом ряду Петрашевский занимает свое место не столько потому, что некоторые черты его характера переданы Верховенскому, но главным образом потому, что многие идеи, конфликты, проекты, уставы, речи, беседы, книги, бытовавшие в кружке петрашевцев, затронуты или упомянуты в "Бесах". Петрашевский, например, так передавал в период следствия существо взглядов Р. А. Черносвитова: "Черносвитов неоднократно внушал мне мысль о цареубийстве, рассказывал, что он член какого-то тайного общества, состоящего из неизвестных мне лиц, около 16, говорил, что следует ему являться как одному из разжалованных в III Отделение, едва ли не говорил при сем о Дубельте. Советовал заводить тайные общества в высшем аристократическом кругу -- мешать поболее аристократов" (см.: Дело петрашевцев, т. I, стр. 174). Показания Петрашевского разительно совпадают с двумя мотивами "Бесов": 1) Петр Верховенский объясняет Лембке, что ему уже приходилось давать объяснения в известном месте -- "там"; 2) Верховенский лелеет мечту об аристократе, стоящем во главе бунта, очень полагаясь в этом смысле на Ставрогина: "Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен!" (см.: наст. изд., т. X, стр. 323). Необычайная откровенность показаний Петрашевского о Черносвитове объясняется тем, что Петрашевский был убежден в провокаторстве Черносвитова {Достоевский разделял некоторое время подозрения Петрашевского. Так что замечание Ставрогина: "Все они, от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве" -- вероятнее всего базируется не только на материалах нечаевского дела (см.: наст. изд., т. X, стр. 194).} -- экстравагантной и колоритной личности. Черносвитов слыл в кружке Петрашевского своего рода знатоком народной жизни: с его именем связаны почти все дебаты в обществе о возможности новой крестьянской войны. Черносвитова также интересовали причины участившихся тогда пожаров; он был склонен подозревать существование в России общества поджигателей: "Говоря о пожарах, свирепствовавших около 1848 года, я часто употреблял выражение: "нет ли у нас общества иллюминатов?"" (см.: Дело петрашевцем, т. I. стр. 465). Видимо, зарево нигилистических пожарищ в "Бесах" следует связывать не только со знаменитыми петербургскими пожарами 1860-х годов, но и с теми, что имели место в 1840-х годах и отразились, в частности, в "Господине Прохарчине". Черносвитов любил покраснобайничать и приврать. Эти хлестаковскне черты Достоевский придал Петру Верховенскому, так же как и "увертливость" и неоткровенность Черносвитова, о которых в 1840-х годах писатель говорил на допросе по делу петрашевцев: "Мне показалось, что в его разговоре есть что увертливое, как будто, как говорится, себе на уме" (см.: Бельчиков, стр. 148). {Спешневу Достоевский говорил о Черносвитове: "Черт знает, этот человек говорит по-русски, точно как Гоголь пишет" (см.: Бельчиков, стр. 148).} Именно вертлявым, беспокойным, беспрерывно сыплющим словами является Петр Верховенский в салоне Варвары Петровны. "Вам как-то начинает представляться, -- комментирует Хронике}) речь Верховенского, -- что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся копчиком" (см.: наст. изд., т. X, стр. 144). Достоевскому Черносвитов был хорошо знаком и но обществу Петрашевского, и по узкому кружку Сисшнеиа. Впоследствии в "Идиоте" он мельком вспомнит этого бывшего исправника и усмирителя бунта в Сибири, затем примкнувшего к петрашевцам и даже симпатизировавшего идее цареубийства (см.: наст. изд., т. IX, стр. 411, 455). Можно предположить, что "хромой учитель" в "Бесах" в какой-то степени тоже ориентирован на "тин" Черносвитова. Во всяком случае Достоевский счел нужным ввести в скептические речи этого эпизодического героя реалии тех лет. Слово "аффилиация", несколько раз специально употребленное им и Верховенским, несомненно восходит к "Проекту обязательной подписки" Спешнева: "... аффилнации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз на глаз, а не в незнакомом обществе двадцати человек!" -- брякнул хромой (см.: наст. изд., т. X, стр. 317). Верховенский, явно издеваясь над старомодной и неуклюжей лексикой "хромого", отклоняет обвинение: "Я еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать, что я аффильирую..." (см.: там же). Слово "аффильировать", можно сказать, ключевое в "Проекте" Сиешнева: "...обязываюсь сам лично больше пятерых не афильировать. <...> Афильировать <...> обязываюсь <...> по строгом соображении <...> обязываюсь с каждого, мною афильированного, взять письменное обязательство <...> передаю его своему афильятору для доставления в комитет <...> переписываю для себя один экземпляр сих условий и храню его у себя как форму для аффильяции других" (см.: Произведения петрашевцев, стр. 503--504) <курсив наш. -- Ред. >. Достоевский специально сталкивает "Проект" Спешнева и "Катехизис" Нечаева, улавливая в последнем некоторые черты преемственности и деле организации "пятерок", {Родственные и преемственные черты "Проекта" Спешнева и уставов революционеров 1870-х годов подтвердил и П. Н. Ткачев, принимавший косвенное участие в деятельности "Народной расправы" и высоко ценивший Нечаева-революционера. Ткачев в статье "Жертвы дезорганизации сил" с большой симпатией пишет о Спешневе и его "формуле подписки": "Из документа этого несомненно следует, что кружок петрашевцев не только был организованным обществом, но что он, кроме того, был организован по типу боевых революционных организаций" (см.: Ткачев, т. III, стр. 400--401).} но подчеркивая и различия: в словах "хромого учителя" присутствует гордость бывшего петрашевца и "спешневца", иронизирующего над беспомощностью и топорностью новых нигилистов, не знающих, каким образом происходит аффилиация.
Достоевский говорил жене по поводу вышедшей в 1873 г. в Лейпциге книги "Общество пропаганды в 1849 г.", что она "верпа, но не полна". Он отмечал: "Я <...> не вижу в ней моей роли <...> Многие обстоятельства <...> совершенно ускользнули; целый заговор пропал" (см.: Биография, стр. 90). Несомненно, что Достоевский имел в виду кружок Спешнева и свое участие в нем -- обстоятельства для писателя необыкновенно важные и многократно отразившиеся в "Бесах". Помимо "формулы подписки" Спешнева, Достоевский наверняка вспомнил и сожженный им "план" бунта, в котором тот указывал "три внеправительственных пути действия -- иезуитский, пропагандный и восстанием" (см.: Петрашевцы, т. III, стр. 63). Наконец, личность Спешнева, но мнению ряда исследователей, вдохновляла Достоевского при создании главного лица романа -- Николая Ставрогина. Л. П. Гроссман писал, что в Ставрогине отразились некоторые черты "таинственного и демонического Спешнева" (см.: Спор о Бакунине и Достоевском, стр. 168). В. Р. Лейкина высказывалась еще категоричнее: "Мне представляется несомненным, что Николай Спешнев послужил прототипом Николая Ставрогина. <...> Его бесстрастие, холодность, неудовлетворенный скептицизм, его красота и сила, обаяние, на всех производимое, и ореол какой-то тайны -- все это реальные элементы в образе Ставрогина" (см.: Лейкина, стр. 24). II хотя Спешнев не назван ни разу прямо в дошедших до нас записных тетрадях к роману, гипотеза, выдвинутая еще в 1920-е годы Гроссманом и Лейкиной, не представляется беспочвенной. Особенно убеждает в этой следующая запись о Ставрогине: "Иногда молчаливо любопытен и язвителен, как Мефистофель. Спрашивает как власть имеющий, и везде как власть имеющий" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 175). Здесь переданы черты Спешнева: "Держась особняком, не любя высказывать своих мнений <...> Спешнев умел зато внимательно слушать, заставлять высказываться других и направлять интересные ему разговоры" (см.: Лейкина, стр. 13). А по воспоминаниям С. Д. Яновского, Спешнев был в 1840-е годы для Достоевского своего рода Мефистофелем, во власти и под влиянием которого он находился (см.: Достоевский в воспоминаниях, т. I, стр. 172--173); ср. характеристику Спешнева, данную ему следственной комиссией: "Он не имел глубокого политического убеждения, ее был исключительно пристрастен ни к одной из систем социалистических <...> замыслами и заговорами он занимался как бы от нечего делать; оставлял их по прихоти, по лени, по какому-то презрению к своим товарищам, слишком, по мнению его, молодым или мелкообразованным, -- и вслед затем готов был приняться опять за прежнее, приняться, чтоб опять оставить" (см.: Лейкина, стр. 15).
Хроникер, иронизируя над манерами и поведением опустившегося и одряхлевшего Степана Трофимовича, рассказывает, что Верховенский удалялся с книгой "Токевиля", но не читал ее, а только играл в серьезные занятия, явно предпочитая романы Поль де Кока. Смысл "случайного" упоминания в "Бесах" имени французского историка А. Токвиля проясняет "конспект" биографии Степана Трофимовича в записных тетрадях: "Склонялся к американским штатам (Токв(нль)).
Фурьерист; но потом, когда у нас явилось более фурьеристов. Американские штаты. Разделить Россию" (см.: наст. изд., т. XI. стр. 161).
Книга Токвиля "О демократии в Америке" была в библиотеке Петрашевского, который пропагандировал ее федеративные идеи в применении к России: "Отношения между народами должны быть, как между штатами С. Америки или провинциями одного и того же государства" (см.: Семевский, стр. 41). Петрашевский говорил также Антонелли, что "целость России поддерживается только военною силою и что когда эта сила уничтожится" или по крайней мере ослабеет, "то все народы, составляющие Россию, разделятся на отдельные племена и что тогда Россия будет собою представлять нынешние Соединенные Штаты Северной Америки" (см.: там же, стр. 137--138).
Теория самоубийства "великодушного" Кириллова и его философия человекобожества также в определенной мере восходят к дискуссиям 1840-х годов, к спорам петрашевцев, многие из которых в вопросах религии были фейербахианцами. Брезгливое бормотание Ставрогина, выслушивающего от Кириллова свои прежние мысли ("Старые философские места, одни и те же с начала веков..."), {См.: наст. изд., т. X, Стр. 188. В записных тетрадях идеи, близкие теории Кириллова, отстаивает Студент: "Когда уничтожат бога, наступит новая эра для человечества" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 69).} как бы напоминает, что теория, до которой Кириллов "своим умом дошел", не может быть в полном смысле названа "доморощенной". В самом деле, она во многих пунктах совпадает с религиозными диспутами в обществе Петрашевского. Н. А. Момбелли в статье "Об основании Рима и царствовании Ромула" так представлял себе человечество в будущем: "Внутри человека что-то есть идеальное, приближающее его к божеству. Я хочу верить в хорошее и думаю, что наконец добро восторжествует над пороком, уничтожит его, и тогда люди сделаются нравственными божествами, -- совершенными богами, только в человеческом теле" (см.: там же, стр. 209). Идеи Фейербаха излагает Петрашевский в статьях "Натуральное богословие" и "Натурализм". Натурализм, по Петрашевскому, учение, которое, "вмещая в себя пантеизм и материализм, считает божество ничем иным, как общей и высшей формулой человеческого мышления, переходит в атеизм и даже, наконец, преображается в антропотеизм, т. е. в учение, признающее высшим существом только человека в природе" (см.: там же, стр. 76). О том, какие обсуждались религиозные вопросы в обществе Петрашевского, свидетельствуют письма Н. А. Спешнева к К. Э. Хоецкому, в которых речь идет об антропотеизме. "Я вовсе не намерен отрицать, -- писал Спешнев, -- что гуманитаризм, обожествление человечества или человека, антропотеизм -- одна из доктрин новейшего времени. Вы правы: весь немецкий идеализм XIX века-- "великая" немецкая философия, начиная с Фихте <...> метит лишь в антропотеизм, пока она, достигнув в лице своего последнего знаменосца и корифея -- Фейербаха -- своей вершины и называя вещи своими именами, вместе с ним не восклицает: Homo homini deus est -- человек человеку бог" (см.: Произведения петрашевцев, стр. 494). Спешнев, как последовательный и бескомпромиссный атеист, называет антропотеизм новой религией, попыткой заменить прежнюю наивную и мистическую веру другой и более совершенной: "Антропотеизм -- тоже религия, только другая. Предмет обоготворения у него другой, новый, но не нов сам факт обоготворения. Вместо бога-человека мы имеем теперь человека-бога. Изменился лишь порядок слов. Да разве разница между богом-человеком и человеком-богом так уж велика?" (см.: там же, стр. 496). Он дает в письме к Хоецкому краткий, но обстоятельный генезис антропотеизма, вскрывает смысл и историческую подоплеку популярности новой веры и тонко критикует антропотеизм, который "по крайней мере в той совершеннейшей форме, в какой он является у Фейербаха <...> тащит всего "человека" без остатка к богу". "Это есть, -- заключает он, -- второе вознесение бога-человека, или человека-бога, который, согласно легенде, взял с собой на небо и свое тело..." (см.: там же, стр. 498).
Кириллов, фамилия которого, возможно, возникла по аналогии с И. С. Кирилловым, {А. С. Долинин высказал другое предположение, что герою "Бесов", "стоящему у самой последней грани безверия <...> дана фамилия Тихона Задонского в миру: Кириллов" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 474--475).} издателем "Карманного словаря иностранных слов", придерживается тех же антропотеистических идей, осложненных исступленной жаждой веры и "подпольной" философией -- желанием непременно заявить свою волю, показать "язык" богу, мирозданию, историческим законам. Он положил убить себя и тем самым открыть новую эру в жизни человечества, которая начнется с приходом "человекобога":
"-- Кто научит, что все хороши, тот мир закончит,
-- Кто учил, того распяли.