-- Он придет, и имя ему человекобог.
-- Богочеловек?
-- Человекобог, в этом разница" (см.: наст. изд., т. X, стр. 189). {На перекличку этих слов Кириллова с текстом писем Спешнева к Хоецкому составителям комментария указал Г. М. Фридлендер.}
Кириллов фанатически предан философии человекобожества и доводит ее до предела, перед которым остановились его знаменитые предшественники. Он приходит к выводу, что именно ему суждено сделать "пробу", стать первым человекобогом, "открыть дверь" и вывести человечество из тупика, освободив от страха и боли: "Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. <...> Кто победит боль и страх, тот сам бог будет", "Я обязан неверне заявить. <...> Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога" (см.: наст. изд., т. X, стр. 93, 470). {Среди нечаевцев Кирилловых не было. Но они вскоре появились: одно время с "новой религией" "богочеловечества" выступил А. К. Маликов; среди его сторонников были Н. Чайковский, Д. Аптов, Н. Теплов. Б. С. Итенберг так характеризует религию Маликова: "Верующие сосредоточивают в себе все лучшие стороны бога и человека и "носят название богочеловеков" <...> по этой "новой религии" получалось, что стоит лишь людям поверить, что они обладают качествами бога, как исчезнет в мире все злое и дурное, отпадет необходимость в насилии, мир обновится и на земле водворится царство разума и справедливости" (см.: Б. С. Итенберг. Революционные народники и вопросы религии. В кн.: Вопросы истории религии и атеизма. Сб. статей, XI. Изд. АН СССР, М., 1963, стр. 303). Вероятно, некоторую близость учения Маликова к идее Кириллова имел в виду Достоевский, отмечая в записной тетради 1875--1876 гг.: "Мне говорили, что Кириллов не ясен. Я бы вам рассказал про Малькова".}
"Тут было всё, что и в последующих заговорах, -- ретроспективно вспоминал Достоевский общество Петрашевского, -- которые были только списками с этого <...> т. е. тайная типография и литография, хотя не было, конечно, посягательств. <...> Они (петрашевцы) точно так же верили <...> что народ с ними <...> и имели основание, так как народ был крепостной" (см.: Биография, стр. 83). В число "последующих заговоров" Достоевский в данном случае включал, по-видимому, и нечаевское движение, "Я не описываю города, обстановки, быта, людей, должностей, отношений <...> собственно частной губернской жизни нашего города... -- заявляет Хроникер в одной из записей к "Бесам". -- Заниматься собственно картиною нашего уголка мне и некогда. Я считаю себя хроникером одного частного любопытного события, происшедшего у нас вдруг, неожиданного в последнее время и обдавшего всех нас удивлением. <...> Само собою, так как дело происходило не на небе, а все-таки у нас, то нельзя же, чтоб и я не коснулся иногда, чисто картинно, бытовой стороны нашей губернской жизни, но предупреждаю, что сделаю это лишь ровно настолько, насколько понадобится самою неотлагательною необходимостью. Специально же описательною частию нашего современного быта заниматься не стану" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 240--241).
Тем не менее лаконичные, но точные и конкретные описания губернского города в "Бесах" дают возможность установить, что, воссоздавая его, Достоевский отталкивался от впечатлений своей жизни в Твери в 1860 г.
Писатель довольно точно воспроизвел в романе топографию Твери. Подобно тогдашней Твери, губернский город в "Бесах" разделен на две части, соединенные плашкоутным (понтонным) мостом. Та часть города (Заречье), где жили брат и сестра Лебядкины, напоминает Заволжье, фабрике Шпигулина соответствует расположенная на тверской окраине текстильная фабрика Каулина, основанная в 1854 г. {См. об этом: М. С. Альтман. Этюды о романе Достоевского "Бесы". Прометей, т. 5, стр. 412; ср. также: Писатели в Тверской губернии. Калинин, 1941, стр. 76.}
С Тверью были связаны и некоторые из реальных лиц, представляющих интерес для творческой истории "Бесов" (Тихон Задонский, живший в монастыре на берегах Тверцы и Тьмаки; М. А. Бакунин; тверской губернатор П. Т. Баранов; его жена; чиновник особых поручений при Баранове Н. Г. Левенталь -- предполагаемые прототипы персонажей романа -- о некоторых из них речь будет идти далее).
Город "Бесов" связывают с Тверью и дополнительные штрихи. Так, например, в словах Хроникера: "Известно было, что на земство нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым вниманием" -- можно усмотреть намек на известное выступление тринадцати мировых посредников Тверской губернии, подписавших 5 февраля 1862 г. "журнал" Тверского губернского присутствия по крестьянским делам о неудовлетворительности манифеста 19 февраля 1861 г. В этом документе указывалось на выяснившуюся "несостоятельность правительства удовлетворить общественные потребности" и на необходимость скорейшего созыва "представителей от всего народа, без различий сословий", для выработки новых основных законов. В связи с адресом тверских дворян были арестованы, между прочим, Алексей и Николай Александровичи Бакунины, братья знаменитого анархиста. Из-за всего этого и стали смотреть в правительственных кругах ("в столице") с "особым вниманием" на тверское земство (Прометей, т. 5, стр. 443).
Замысел романа-памфлета, направленного одновременно и против прогрессивных дворянских деятелей 1840-х годов, и против революционеров-народников 1860--1870-х годов, обусловил применение в "Бесах" приемов политического шаржа, своеобразной, публицистически окрашенной карикатуры и литературной пародии. Высказанная при разработке плана "Жития великого грешника" мысль о том, чтобы ввести в ткань романа образы реальных исторических лиц, причем не с целью исторически точного, достоверного изображения индивидуального облика этих деятелей, но с целью дать обобщения, "типы", воплощающие в понимании писателя нормы определенной идеологии и культуры (см. письмо Достоевского к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г.), получила в романе широкое развитие. Возможно, что известное влияние на Достоевского при построении памфлетных образов романа (созданных путем отталкивания от определенных исторических прототипов) оказал своеобразно преломленный им опыт И. С. Тургенева (Бакунин и другие деятели 1840-х годов как прототипы Рудина), а также хронологически еще более близкий пример M. E. Салтыкова-Щедрина, воспользовавшегося в "Истории одного города" (1869--1870) сатирическими образами русских самодержцев, свойства характера которых он истолковал не только как их узкоиндивидуальные черты, но и как классическое выражение общих типических свойств представителей крепостнической бюрократии в прошлом и настоящем. {О перекличках между "Историей одного города" и "Бесами" и возможных полемических но отношению к этой книге Щедрина мотивах в романа см.: Борщевский, стр. 226--235.}