Обратимся к вопросу о прототипах образов отдельных героев романа, отчасти уже затронутому выше.
Степан Трофимович Верховенский, {Смысл фамилии "Верховенский" разъясняет следующая запись: "Гр<ановск>ий во весь роман постоянно пикируется с сыном верховенством" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 89).} как уже отмечалось, -- обобщенный портрет русского западника, "либерала-идеалиста" 1840-х годов. Поэтому он соединяет в себе отдельные черты, характерные, в восприятии Достоевского, для ряда видных деятелей этого поколения: Т. Н. Грановского, Л. И. Герцена, Б. Н. Чичерина, В. Ф. Корша, С. Ф. Дурова и др. {См. также: Коншина, стр. 23, 401.}
Хроникер, излагая в первой главе романа биографию Степана Трофимовича, упоминает, что тот "некоторое время принадлежал к знаменитой плеяде иных прославленных деятелей нашего прошедшего поколения, и одно время <...> его имя многими тогдашними торопившимися людьми произносилось чуть не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского и только что начинавшего тогда за границей Герцена" (см.: наст. изд., т. X, стр. 8). {А. У. Порецкий отмечает психологическое родство между Степаном Трофимовичем и Степаном Дмитриевичем Яновским (1817--1897), врачом, другом юности Достоевского, характерным рядовым представителем "поколения 40-х годов", автором воспоминаний о писателе (PB, 1885, No 4, стр. 796--819) и его корреспондентом (письма С. Д. Яновского к Достоевскому опубликованы: Сб. Достоевский, II, стр. 366--396). Именно Яновскому принадлежит излюбленное "словечко" Степана Трофимовича "недосяженные" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 496). М. С. Альтман высказал предположение, согласно которому имя Верховенского не случайно тождественно имени Яновского, так как писатель нередко давал своим героям имена их прототипов ("Известия АН СССР", Серия литературы и языка, 1963, т. XXII, вып. 6, стр. 498).}
Среди реальных прототипов, к которым восходят отдельные черты Степана Трофимовича, следует упомянуть также поэта Н. В. Кукольника {В романе отмечено портретное сходство персонажа Достоевского с прославленным драматургом 1830-х годов. Степан Трофимович, по словам Хроникера, походил "на портрет поэта Кукольника <...> особенно когда сидел летом в саду, на лавке, под кустом расцветшей сирени, опершись обеими руками на трость, с раскрытою книгой подле и поэтически задумавшись над закатом солнца" (см.: наст. изд., т. X, стр. 19). М. С. Альтман справедливо отмечает, что Степан Трофимович напоминает Кукольника "не только портретным сходством и манерой одеваться, но и манерой разговора и частым позерством". Для него, как и для Кукольника, характерна манера "учительствовать" за бутылкой среди друзей ("Известия АН СССР", Серия литературы и языка, 1963, вып. 6, стр. 496--497).} и И. С. Тургенева. Можно усмотреть известную аналогию между отношениями Степана Трофимовича -- Варвары Петровны, с одной стороны, и Тургенева -- Полины Виардо, с другой. {Там же, стр. 495.}
К числу черт, роднящих Степана Трофимовича с Тургеневым, относятся западничество, {См., например, рассуждение Степана Трофимовича в первой главе "Бесов" о немцах как "двухсотлетних учителях наших", о русской национальности, обучающейся в немецкой петершуле, и др. (ср. с репликой Кармазинова: "Я сделался немцем и вменяю это себе в честь" -- не его высказыванием о карлсруйской водосточной трубе). В обоих случаях пародируются признания Тургенева о большом влиянии, оказанном на его формирование немецкой культурой и философией (см. предисловие к "Литературным и житейским воспоминаниям" -- Тургенев, Сочинения, т. XIV, стр. 9; ср. там же, т. XV, стр. 102).} преклонение перед красотой и искусством, {Вспомним, что Степан Трофимович, во многом пошедший на уступки нигилистам, остался, однако, верным рыцарем красоты и поэзии. "Он бесспорно согласился в бесполезности и комичности слова "отечество"; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги пиже Пушкина, и даже гораздо" (см.: наст. изд., т. X, стр. 23, а также описание выступлений Степана Трофимовича и Кармазинова на литературном утре в пользу гувернанток -- ч. III, гл. I, "Праздник. Отдел первый"). Любовь к красоте, искусству, поэзии, своеобразный артистизм натуры -- все эти качества были присущи, в восприятии Достоевского, также Герцену. Достоевский видел главную сущность всей деятельности Герцена в том, что "он был, всегда и везде, поэт по преимуществу. <...> Это свойство его натуры <...> много объяснить может в его деятельности, даже его легкомыслие и склонность к каламбуру в высочайших вопросах нравственных и философских..." (см.: письмо к H. H. Страхову от 24 марта (5 апреля) 1870 г.). Степан Трофимович Верховенский тоже прежде всего поэт, склонный к шутке и каламбуру даже в самые патетические моменты своей жизни (ср. с характеристикой Степана Трофимовича в одной из заметок к роману: "Большой поэт, не без фразы", "Действительно поэт" -- см.: наст. изд., т. XI, стр. 65--66).} также в высшей степени характерное для "людей сороковых годов", безверие, компромиссно-половинчатое отношение к молодому поколению и как следствие этого взаимное непонимание между двумя сторонами (Тургенев называет себя "нигилистом" -- см. очерк "По поводу "Отцов и детей"" -- но нигилисты не понимают его и не хотят признать "своим"). {См. например, гл. I (ч. I), VI (ч. II), I (ч. III), где характеризуются взаимоотношения Степана Трофимовича и Кармазинова с Петром Верховенским и другими нигилистами. Ср. с высказываниями Тургенева о молодежи в "Литературных и житейских воспоминаниях" -- Тургенев, Сочинения, т. XIV, стр. 13.} Перечисленные выше черты варьируются в обрисовке Степана Трофимовича и Кармазинова.
Из литературных предшественников этого образа следует назвать прежде всего так называемых "лишних людей". Достаточно вспомнить в связи с этим тургеневских Рудина, Берсенева, Лаврецкого {Сходство Степана Трофимовича с тургеневскими героями отметил А. Н. Майков, и Достоевский с удовлетворением признал справедливость этого наблюдения в письме к последнему от 2/14 марта 1871 г.: "... у Вас, в отзыве Вашем проскочило одно гениальное выражение: "Это тургеневские герои в старости". Это гениально! Пиша я сам грезил о чем-то в этом роде; но вы тремя словами обозначили всё, как формулой".} или "либерала-идеалиста", героя поэм Н. А. Некрасова "Медвежья охота" и "Саша". {Подробнее об этом см. на стр. 171.} Между этими героями и персонажем Достоевского существует несомненная генеалогическая связь.
Вопрос о соотношении образа писателя Кармазинова в "Бесах" с личностью и творчеством Тургенева тщательно изучен. {См.: Никольский; А. С. Долинин. Тургенев в "Бесах", Сб, Достоевский, II, стр. 119--136.} Самая фамилия "Кармазинов", как отметил Никольский, происходит от "кармазинный" (cramoisi -- франц.) -- багровый и "намекает на сочувствие этого "нувеллиста" красным" (см.: Никольский, стр. 64). Тургенев, узнавший себя в Кармазинове, с возмущением писал об этом М. А. Милютиной 3 (15) декабря 1872 г. (см.: Тургенев, Письма, т. X, стр. 39); Никольский и Долинин раскрыли содержащиеся в тексте романа пародийные намеки на произведения Тургенева "Дым", "Призраки", "Довольно", "По поводу "Отцов и детей"", "Казнь Тропмана" и некоторые др. {Об изображении нечаевского дела в "Бесах" и "Нови" ср. также: Л. А. Николаева. Проблема "злободневности" в русском политическом романе 70-х годов (Тургенев и Достоевский). В кн.: Проблемы реализма русской литературы XIX века. Изд. АН СССР, М.--Л., 1961, стр. 379--409.}
Образы Степана Трофимовича и Кармазинова на протяжении длительной творческой истории "Бесов" не претерпевают заметной эволюции. Но Кармазинов выдержан от начала до конца в резко пародийном, памфлетном плане. Отношение же Достоевского к Степану Трофимовичу в ходе действия постепенно меняется, становится более теплым и сочувственным, хотя ирония по отношению к нему сохраняется. Гласа, описывающая "последнее странствование" Степана Трофимовича и его смерть, исполнена глубокой патетики. Именно Степан Трофимович, прозревший в последние часы своей жизни истину и осознавший трагическую оторванность не только "детей", но и своего поколения от народа, является истолкователем евангельского эпиграфа к роману, причем смысл этого истолкования близок авторскому.
Как воплощение типа благородного идеалиста и скитальца, бескорыстного и непримиримого к житейской пошлости, Степан Трофимович в конце романа обнаруживает черты, роднящие его с Дон-Кихотом: "В Степане Трофимовиче <...> есть искренняя пламенная мечта об идеале. Степан Трофимович смешон как Дон-Кихот, но сквозь это смешное мы видим его жажду идеала, олицетворяемого в образе Сикстинской Мадонны" (см.: Чирков, 1967, стр. 186--187).
В одной из черновых записей -- о зависимости Степана Трофимовича от Княгини -- названа фамилия "Смирнова" ("получая пенсию от Смирновой" -- см.: наст. изд., т. XI, стр. 69). Это свидетельствует, что при создании образа Варвары Петровны Ставрогиной Достоевский "отчасти имел в виду А. О. Смирнову-Россет (1810--1882), калужскую, а потом петербургскую губернаторшу, адресатку многих писем Н. В. Гоголя в его "Выбранных местах из переписки с друзьями". <...> Отражение этого лица следует видеть и в той роли, которую играла в губернии Варвара Петровна при губернаторе Иване Осиповиче, предшественнике фон Лембке <...> и в образе губернаторши Юлии Михайловны фон Лембке" (см.: Коншина, стр. 401).