Основными прототипами губернатора фон Лембке и его жены явились, как можно полагать, тверской губернатор П. Т. Баранов и его жена А. А. Баранова, урожденная Васильчикова. Чета Барановых, как указывает в своих воспоминаниях дочь писателя Л. Ф. Достоевская, активно содействовала тому, чтобы Достоевскому было разрешено вернуться из Твери в Петербург (см.: Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. Под ред. и с предисл. А. Г. Горнфельда. М.--Пг., 1922, стр. 31).
По мнению М. С. Альтмана, имеющиеся в тексте романа указания на "бараньи глаза" и "бараний взгляд" фон Лембне прозрачно намекают на фамилию его реального прототипа. Возможно, что и сама фамилия "Лембке" также связана с фамилией тверского губернатора (Lämm по-немецки, lamb по-английски -- "барашек").
По предположению М. С. Альтмана, чиновник особых поручений при П. Т. Баранове Н. Г. Левенталь мог послужить прототипом Блюма. Характерна обмолвка С. Т. Верховенского, который, рассказывая Хроникеру об обыске, ошибочно назвал чиновника особых поручений при Лембке Розенталем. Подобная обмолвка, намекающая на реального Левенталя, является косвенным подтверждением того, что реальным прототипом фон Лембке явился П. Т. Баранов (Прометей, т. 5, стр. 444--445).
Как свидетельствует артистка А. И. Шуберт, друг и корреспондентка Достоевского, ее муж, также артист, М. И. Шуберт "прекрасно работал на столярном станке" и "... по всем правилам математического расчета сделал в миниатюре большой театр и фигуры, где очень натурально ходили по сцене". {А. И. Шуберт. Моя жизнь. М., 1929, стр. 131; ср. с описанием художественных поделок фон Лембке.} Эту черту М. И. Шуберта (тоже немца по национальности) Достоевский, по-видимому, передал Лембке, напоминающему в этом отношении также гоголевского губернатора в "Мертвых душах", искусно вышивавшего по тюлю, и щедринского градоначальника Быстрицына (очерк "Зиждитель" из цикла "Помпадуры и помпадурши"), имевшего интерес к рукодельному мастерству (Прометей, т. 5, стр. 445). Отмечалась известная близость фон Лембке и к некоторым градоначальникам из "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина (см.: Борщевский, стр. 226--235).
К 1920-м годам относится вызвавшая широкие отклики полемика между Л. П. Гроссманом и В. П. Полонским о Бакунине как прототипе Николая Ставрогина (см. стр. 200--201). В настоящее время очевидно, что нет реальных оснований видеть в Ставрогине литературный портрет знаменитого бунтаря и анархиста, что не исключает отдельных психологических точек соприкосновения между ними. В то же время не подлежит сомнению, что в Ставрогине, как уже было указано, нашли отражение некоторые факты биографии, определенные черты внешнего и внутреннего облика петрашевца Н. А. Спешнева, хотя и подвергшиеся сложному субъективному переосмыслению.
Л. П. Гроссман полагал, что г, образе Ставрогина получили выражение размышления Достоевского о людях могучей воли и сильных страстей, вынесенные из каторги и осмысленные посредством исторических ассоциации: "Ставрогин напоминает каторжника Петрова своей огромной внутренней силой, не знающей, на чем остановиться. Есть в таких натурах нечто от Стеньки Разина, отмечает Достоевский. "Необъятная сила, непосредственно ищущая спокою, волнующаяся до страдания и с радостью бросающаяся во время исканий и странствий в чудовищные уклонения и эксперименты", может всё же установиться на такой сильной идее, которая сумеет организовать эту беззаконную мощь "до елейной тишины"" (см.: Гроссман, Биография, стр. 172; ср.: наст. изд., т. IX, стр. 128).
В окончательном тексте романа Хроникер, характеризуя силу воли и самообладание Ставрогина, оставившего пощечину Шатова без ответа, сравнивает его с декабристом М. С. Луниным (1787--1845), который "всю жизнь нарочно искал опасности, упивался ощущением ее, обратил его в потребность своей природы; в молодости выходил на дуэль ни за что; в Сибири с одним ножом ходил на медведя, любил встречаться в сибирских лесах с беглыми каторжниками" (см.: наст. изд., т. X, стр. 165).
Источником сведений о Лунине, приведенных Достоевским, явилась "Отповедь" декабриста П. Н. Свистунова, опубликованная в февральском номере "Русскою архива" за 1871 г. Она содержала сходную характеристику Лунина. "Я помянул о его бесстрашии, -- пишет П. Н. Свистунов, -- хотя слово это не вполне выражает того свойства души, которым наделила его природа. В нем проявлялась та особенность, что ощущение опасности было Г-ля него наслаждением <...> Впоследствии, будучи в Сибири на поселении, Лунин один отправлялся в лес на волков, то с ружьем, то с одним кинжалом, и с утра до поздней ночи наслаждался ощущением опасности, заключающейся в недоброй встрече или с медведем, или с беглыми каторжниками" (РА, 1871, No 2, стр. 346-347).
При изображении поединка Ставрогина с Гагановым Достоевский творчески преломил приведенное в воспоминаниях Свистунова описание дуэли Лунина с Орловым: "Сравнение этого поединка с дуэлью Орлова обнаруживает <...> его генетическую общность со сведениями Достоевского о Лунине. Полное спокойствие, демонстративная стрельба в воздух, пробитая шляпа Лунина и Ставрогина, чрезмерная горячность и случайные промахи их противников, да и самый благополучный исход обоих поединков,-- все это с полной несомненностью говорит о художественном оформлении писателем сырого материала заметки Свистунова" (см.: Л. Г. Гофман. Декабристы и Достоевский. В кн.: Тайные общества в России в начале XIX столетия. М., 1926, стр. 198).
Но Лунин, подобно другим "беспокойным в своей деятельности господам доброго старого времени", в своих поступках и ощущениях предстает в воображении Хроникера как цельный и непосредственный человек, в то время как Ставрогин обладает "нервозной, измученной и раздвоившейся природой". Он бы, по словам Хроникера, "и на дуэли застрелил противника, и на медведя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу -- так же успешно и так же бесстрашно, как и Лунин, но зато уж безо всякого ощущения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой" (см.: наст. изд., т. X. стр. 165).