Литературно-генетически тип Ставрогина, как отмечалось, восходит к байроническому герою с его демонизмом, пессимизмом и пресыщенностью, а также к духовно родственному ему типу русского "лишнего человека". В галерее "лишних людей", созданных Пушкиным, Лермонтовым, Герценом и Тургеневым, наиболее родственны Ставрогину Онегин и еще более -- Печорин. {Об отношении Ставрогина к героям Байрона и к лермонтовскому Печорину см.: 1) История русского романа, т. II. Изд. "Наука", М.--Л., 19tv4, стр. 240--241; 2) В. И. Левин. Достоевский, "подпольный парадоксалист" и Лермонтов. "Известия АН СССР", Серия литературы и языка, 1972, т. XXXI, вып. 2, стр. 142-156.}
Ставрогин напоминает Печорина не только психологическим складом, но и некоторыми чертами характера. Богатая духовная одаренность -- и острое сознание бесцельности существования; искание "бремени" -- большой идеи, дела, чувства, веры, которые могли бы полностью захватить их беспокойные натуры, -- и в то же время неспособность найти это "бремя" в силу духовной раздвоенности; беспощадный самоанализ; поразительная сила воли и бесстрашие -- эти черты в разной мере присущи Ставрогину и Печорину.
Подводя итоги своей неудавшейся жизни, оба героя приходят к одинаковым неутешительным результатам. "Пробегаю в памяти всё мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А верно она существовала, и верно было мне назначенье высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные. Но я не угадал этого назначенья, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений, лучший цвет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы!" -- записывает Печорин в своем дневнике перед дуэлью с Грушницким (см.: Лермонтов, т. VI, стр. 321). "Я пробовал везде мою силу. <...> На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. <...> Но к чему приложить эту силу -- вот чего никогда не видел, не вижу и теперь <...> из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы. Даже отрицания не вылилось. Всё всегда мелко и вяло", -- признается Ставрогин в предсмертном письме к Даше (см.: наст. изд., т. X, стр. 514).
Как и Печорин, "Ставрогин своим "демонизмом", -- пишет Г. М. Фридлендер, -- психологически подавляет остальных героев "Бесов". Особое "демоническое" обаяние Ставрогина чувствуют противоположные по своим идеям и устремлениям лица -- Шатов и Петр Верховенский, к нему влекутся с одинаковой силой все центральные персонажи романа -- Даша и Лиза Дроздова, жена Ставрогина -- Марья Тимофеевна Лебядкина и брошенная им Марья Шатова. Однако внешняя красота и обаяние Ставрогина -- лишь застывшая трагическая маска, под которой скрываются страшная душевная опустошенность, утрата всех норм и нравственных устоев" (см.: История русского романа, т. II. Изд. "Наука", Л., 1964, стр. 240).
В то же время но замыслу Достоевского образ Ставрогина должен был стать новым но сравнению с его предшественниками, полемически окрашенным, трагическим вариантом в развитии темы романтического "демонизма": "У героев Байрона (или, в России, Лермонтова) "демонизм" был следствием перенесенных героем в прошлом разочарований, вызванных столкновением благородных, вольнолюбивых стремлений со сковывающей и унижающей человека действительностью. Под пеплом разочарования и скептицизма в душе байроновского героя, лермонтовского Демона или Печорина скрывались горячие искры, которые в любой момент могли разгореться ярким пламенем. В душе Ставрогина нет и следов подобного огня. Самый источник его разочарования и страданий иной, чем у лермонтовских героев. <...> Ставрогин глух к нуждам и интересам окружающих людей, он индивидуалист до мозга костей, занятый всецело самим собой и в то же время именно поэтому болезненно ощущающий в себе зияющую "роковую" пустоту. Известное влияние на такую трактовку образа "демонического" героя <...> оказала критика "хищного типа" в статьях Аполлона Григорьева и других критиков-славянофилов" (там же).
Бурная юность Ставрогина и его причудливые забавы не без причины вызывают в памяти Степана Трофимовича образ юного принца Гарри, героя исторической хроники В. Шекспира "Король Генрих IV". {Об отражении в "Бесах" черт шекспировских персонажей см.: N. Leer. Stavrogin and Prince Hal: The Hero in Two Worlds. "The Slavic and East European Journal", 1902, т. VI, No 2, p. 99--116; см. также: Шекспир и русская культура. Под ред. М. П. Алексеева. Изд. "Наука", М.--Л., 1905, стр. 595--597; Ю. Д. Левин. Достоевский и Шекспир. В кн.: Материалы и исследования, т. I, стр. 108--134.} Известную аналогию можно усмотреть также между Ставрогиным и Стирфортом, "демоническим" героем романа Ч. Диккенса "Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим" (1849--1850). Сын богатой вдовы, высокоодаренный и образованный юноша, Стирфорт бесплодно растрачивает свои способности и трагически гибнет. В нем, как и в Ставрогине, смелость, благородство и щедрость натуры сочетаются с ранней развращенностью, надменностью и жестокостью (см.: G. Katkov. Steerforth and Stavrogin: on the Sources of "The Possessed". "Slavonic and East European Review", 1949. No 5, p. 25--37).
Для понимания авторского суда над Ставрогиным существен анализ его отношений с Хромоножкой.
В поэтике Достоевского символы "почва" и "земля", служащие для определения отношения человека к миру, занимают существенное место и наполнены большим философско-этическим содержанием: "...земля -- всё, а уж из земли <...> и всё остальное, то есть и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь -- одним словом, всё, что есть драгоценного"; "... дети <...> должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом и на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своем, должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут" (ДП, 1876, июль и август, гл. IV, § 4, "Земля и дети"). {О философско-этической концепции "почвы" и "земли" у Достоевского см.: Б. М. Энгельгардт. Идеологический роман Достоевского. Сб. Достоевский, 77, стр. 71--105; ср. о символических мотивах романа: Л. М. Лотман. Романы Достоевского и русская легенда. РЛ, 1972, No 2, стр. 138--140.} "Бытовая близость к земле или удаленность от нее человека, затем и целого поколения, волнует и влечет к себе внимание Достоевского как некий внешний признак духовного лица этого человека или поколения". {В. Комарович. Генезис романа "Подросток". В кн.: Литературная мысль, вып. III. Л., 1925, стр. 374.}
Чистота сердца, детскость, открытость добру, простодушие, радостное приятие мира роднят Хромоножку с другими "светлыми" образами Достоевского. Ее, слабоумную и юродивую, писатель наделяет ясновидением, способностью прозревать истинную сущность явлений и людей. И это не случайно: своей глубинной сущностью Хромоножка неразрывно связана с "землей", "почвой", религиозно-этической народной правдой -- в противоположность Ставрогину, утратившему эти кровные связи. Хромоножка разоблачает "мудрого" Ставрогина как предателя и самозванца, и ее суд приводит к роковым для обоих последствиям: именно после него Ставрогин, подобно Ивану Карамазову после свидания с Смердяковым, внутренне соглашается на убийство Хромоножки.
Фамилия "Ставрогин" (от греч. σταυρός -- крест) намекает на высокое призвание ее носителя. Но Ставрогин изменяет своему назначению: "Изменник перед Христом, он неверен и Сатане <...> Он изменяет революции, изменяет и России (символы: переход в чужеземное подданство и в особенности отречение от своей жены, Хромоножки). Всем и всему изменяет он и вешается, как Иуда, не добравшись до своей демонической берлоги в угрюмом горном ущелье". {Возможно также, что фамилия "Ставрогин" навеяна фамилией родственника писателя -- Ставровского -- см.: Бем, Личные имена, стр. 432.} (см.: Вяч. Иванов. Основной миф в романе "Бесы". В кн.: В. Иванов. Борозды и межи. М., 1916, стр. 70).