В Свое время Вяч. Иванов не без основания усмотрел в романе "Бесы" сложное переосмысление символики "Фауста" Гете, основанной на отношении дерзающего человеческого "я" с силами зла. "Николай Ставрогин -- отрицательный русский Фауст, -- отрицательный потому, что в нем угасла любовь и с нею угасло то неустанное стремление, которое спасает Фауста; роль Мефистофеля играет Петр Верховенский, во все важные мгновения возникающий за Ставрогиным с ужимками своего прототипа. Отношения между Гретхен и Mater Gloriosa -- то же, что отношение между Хромоножкою и Богоматерью. Ужас Хромоножки при появлении Ставрогина в ее комнате предначертан в сцене безумия Маргариты в тюрьме. Ее грозы о ребенке почти те же, что бредовые воспоминания гетевской Гретхен..." (см.: там же, стр. 66). {А. Л. Бем отметил другую художественную аналогию, сблизив мотив убийства Хромоножки и Лебядкина с гибелью Филимона и Бавкиды во второй части "Фауста" (см. в кн.: О Dostojevském. Praha, 1972, стр. 201 --208).}
Отмечая внутреннюю связь между двумя замыслами Достоевского, "Бесами" и "Житием великого грешника", Ф. И. Евнин назвал историю Николая Ставрогина своеобразной "мистерией гибели великого грешника". В отличие от своего прямого предшественника в творчестве романиста -- Свидригайлова -- Ставрогин -- "носитель сложных мировоззренческих концепций", страдающий от отсутствия у него внутреннего центра, а потому обнаруживающий предельную моральную и идейную амбивалентность. "Идеологическим отражением внутренней раздвоенности Ставрогина становится его проповедь самых противоречивых, взаимно исключающих друг друга учений: атеизма -- Кириллову, православия -- Шатову. И Шатов и Кириллов -- как бы эманации его души, все в себя вмещающей и именно потому бессильной и бесплодной. "Исчадьем" ее в ином плане представлен и Петр Верховенский (названный "червяком", "обезьяной" Ставрогина)...". Обстановка самоубийства Ставрогина "повторяет ту, при которой покончила с собой загубленная им Матреша: так вершится "высший суд" над "великим грешником"" (см.: Ф. И. Евнин. Роман "Бесы". Творчество Достоевского, стр. 244--245).
По справедливому утверждению исследователя, "центральный образ "Бесов", иными своими чертами предваряет излюбленного героя декадентской литературы -- индивидуалиста, ставшего "по ту сторону добра и зла"" (см.: там же, стр. 255). Еще А. Л. Волынский писал в начале XX в. по этому поводу: "Достоевский <...> наметил в лице Ставрогина большое психологическое явление, в то время еще совсем не обозначившееся в русской жизни и едва обозначившееся в Европе, явление, получившее впоследствии наименование декадентства" (см.: А. Л. Волынский. Достоевский. СПб., 1906, стр. 393),
8
В стороне от "бесовского" окружения Петра Верховенского стоят Шатов и Кириллов. {О философских истоках теории Кириллова см. выше, стр. 221--223. В. И. Кельсиев вспоминает об артиллерийском офицере П. И. Краснопевцеве, русском эмигранте в Тульче, который покончил жизнь самоубийством (см.: Пережитое и передуманное. Воспоминания В. И. Кельсиева. СПб., 1868, стр. 386-- 402). А. С. Долинин усматривает в приведенной Кельсиевым характеристике П. И. Краснопевцева отдаленное сходство с сюжетной ситуацией, изображенной в "Бесах" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 399). Л. П. Гроссман предполагает, что реальным прототипом Кириллова отчасти послужил петрашевец К. И. Тимковский (1814--1881), отставной флотский офицер. "Личность Тимковского, -- пишет он, -- видимо, отразилась через двадцать лет на образе инженера Кириллова в "Бесах": стремительный путь от религиозности к атеизму, готовность взорвать весь мир при серьезной практической работе в государстве, своеобразная революционность и самопожертвование при маниакальности господствующей идеи -- все это отмечает одного из выдающихся героев Достоевского резкими чертами его исторического прототипа" (см.: Гроссман, Биография, стр. 107). Достоевский писал о Тимковском: "Это <...> один из тех исключительных умов, которые если принимают какую-нибудь идею, то принимают ее так, что она первенствует над всеми другими, в ущерб другим. Его поразила только одна изящная сторона системы Фурье..." (см.: Бельчиков, стр. 137). Достоевский отмечает в Тимковском "врожденное чувство изящного" и ум, "жаждущий познаний", беспрерывно требующий пищи. "Некоторые принимали его за истинный, дагерротипно-верный снимок с Дон-Кихота и, может быть, не ошибались", -- говорит он (см.: там же, стр. 138).} Оба они принадлежат к числу тех людей, которых "съела идея". "Это было одно из тех идеальных русских существ, -- характеризует Шатова Хроникер, -- которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем" (см.: наст. изд., т. X, стр. 27).
Близкую мысль Достоевский высказывает в "Дневнике писателя": "Идея вдруг падает у нас на человека, как огромный камень, и придавливает его наполовину,-- и вот он под ним корчится, а освободиться не умеет" ( ДП, 1876, май, гл. II, § 2, "Одна несоответственная идея"). По мнению писателя, подобную безграничную власть идея приобретает в переходное время над неустойчивым, расшатавшимся сознанием представителей "русского культурною слоя", не имеющих глубоких корней в родной почве, порвавших связи с народными традициями и верой.
Фамилия "Шатов" указывает на умственную и нравственную неустойчивость ее носителя. {В письме к M. H. Каткову 1865 г. Достоевский дважды упоминает о "шатости понятий" героя "Преступления и наказания". В черновых вариантах романа мы находим и фамилию Шатов (см.: наст. изд., т. VII, стр. 93). См. также: М. С. Альтман. Имена и прототипы литературных героев Достоевского. "Ученые записки Тульского педагогического института", 1958, вып. 8, стр. 139--142. Тема "шатости" русской интеллигенции занимает значительное место в подготовительных материалах к "Бесам" (см., например, следующие записи: "У нас не верят себе (...; Шатость во всем двухсотлетняя"; "Шатость, сумбур, падение кумира"; "Об обществе: или равнодушие, или шатание"; "...неопределенностию, слабостию реформ, недоверием и к себе, и к обществу при исполнении реформ они произвели в обществе шатость, как говорит Шатов, неопределенность, сумбур, слабость убеждения и веры" -- см.: наст. изд., т. XI, стр. 148, 156 и др.).}
Для понимания эволюции образа Шатова, помимо Иванова и других лиц, названных выше, существенный интерес представляют жизненные судьбы, а отчасти личность и взгляды В. И. Кельсиева, Н. Я. Данилевского и П. П. Огороднкова. {Путевые заметки П. И. Огородннкова "От Нью-Йорка до Сан-Франциско и обратно в Россию" ("Заря", 1870, NoNo 4--6, 9, 11--12) послужили Достоевскому источником при изображении эпизода из жизни Шатова и Кириллова в Америке (см. ниже, стр. 293--294).}
В. И. Кельсиев (1835--1872) был сыном бедного чиновника. Окончил Петербургское коммерческое училище; учился также на факультете восточных языков Петербургского университета. В мае 1859 г. переехал в Лондон, где сблизился с Герценом и Огаревым. С ноября 1859 г. остался в Лондоне на положении политического эмигранта. Уже в это время Герцен и Огарев видели политическую незрелость Кельсиева.
Кельсиев проявлял большой интерес к старообрядчеству и сектантству. Результатом его научных занятий в этой области явилась публикация "Сборника правительственных сведений о раскольниках" (вып. I--IV, Лондон, 1800--1862), а также участие вместе с Герценом и Огаревым в издании журнала "Общее вече".