К 1862 г. относится нелегальная поездка Кельсиева в Россию с целью привлечения старообрядцев к революционному движению. Осенью 1862 г. Кельсиев выехал в Турцию для сближения со старообрядцами. После долгих скитаний по Турции, Австрии, Венгрии, Галиции и Румынии Кельсиев, потерявший жену и детей, которые погибли от холеры, добровольно явился в Скулянскую таможню на границе Румынии и России и сдался на милость русскому правительству. {О В. И. Кельсиеве см. в комментариях П. Г. Рындзюнского: ЛН, ~- 62, стр. 159--170; ср. воспоминания Кельсиева "Пережитое и передуманное" и "Исповедь" (ЛН, т. 41--42, стр. 253--470).}

А. С. Долинин отметил, что при сопоставлении "раскаявшихся нигилистов) Шатова и Кельсиева намечается параллель, "и довольно яркая, не только между личными их сюжетами, но и основными чертами их душевной организации" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 398). Обращает внимание в связи с этим характеристика Кельсиева, данная Герценом в "Былом и думах": "С первого взгляда, -- пишет Герцен о Кельсиеве, -- можпо было заметить много неустроенного и неустоявшегося, но ничего пошлого. Видно было, что он вышел на волю из всех опек и крепостей, но еще не приписался ни к какому делу и обществу -- цеха не имел. Он <...> учился всему на еноте и ничему не научился дотла, читал всякую всячину и надо всем ломал довольно бесплодно голову. От постоянной критики всего общепринятого Кельсиев раскачал в себе все нравственные понятия и не приобрел ни какой лиги поведения. Особенно оригинально было то, что в скептическом ощупывании Кельсиева сохранилась какая-то примесь мистических фантазий: он был нигилист с религиозными приемами. <...> Кельсиев был в дулю "бегуном",-- бегуном нравственным и практическим: его мучила тоска, неустоявшиеся мысли. На одном месте он оставаться не мог. Он нашел работу, занятие, безбедное пропитание, но не нашел дела, которое бы поглотило совсем его беспокойный темперамент; он был готов покинуть все, чтоб искать его, готов был не только идти на край света, но сделаться монахом, приняв священство без веры" (Герцен, т. XI, стр. 330--331, 334).

Шатов проходит ту же эволюцию, что и Кельсиев, -- от увлечения революционными идеями к своеобразному славянофильству и религиозным исканиям. Оба они люди мятущегося духа, сложных идейных увлечений и противоречий. Кельсиев в сжигавшей его жажде всепоглощающего дела, большой идеи, веры готов был, согласно Герцену, идти не только на край света, но постричься в монахи, приняв священство без веры. Шатов, фанатически поверивший в русского "народа-богоносца", не способен, однако, к полной, непосредственной религиозной вере, которую готов добыть мукой, "трудом".

Шатов, как и Кельсиев в представлении Герцена, -- продукт книжной культуры, оторвавшейся от народа. В одной из февральских записей о нем сказано: "Ш<атов> беспокойный, продукт книги, столкнувшийся с действительностью, уверовавший страстно и не знающий, что делать. Много красоты" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 99). Сам Шатов называет себя "книжным человеком" и "скучной книжкой", а Степан Трофимович прилагает к нему эпитет "недосиженный" (см.: там же, т. X, стр. 29).

В Шатове получили, возможно, своеобразное художественное преломление также некоторые факты биографии Н. Я. Данилевского (1822--1885), в молодости фурьериста и петрашевца, затем "раскаявшегося нигилиста", порвавшего с социалистическими увлечениями своей юности, автора нашумевшей книги "Россия и Европа" ("Заря", 1869; первое отд. издание: СПб., 1871).

Эволюция Данилевского, как считал Достоевский, свидетельствовала о разрыве этого бывшего фурьериста с чужеродными западными влияниями, его стремлении вернуться к родной почве, стать "вполне русским и национальным человеком", "возлюбить свою почву и сущность".

В письмах 1869--1870 гг. Достоевский дает высокую оценку книге П. Я. Данилевского "Россия и Европа", в которой обоснована теория культурно-исторических типов. Достоевский с сочувствием воспринял неославянофильские идеи Данилевского о близком закате европейской цивилизации, уже пережившей свой расцвет, о великой будущности славянства и России. {О концепции культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского см.: история философии в СССР, т. III. Изд. "Наука", М., 1968, стр. 332-338; см. также: Кирпотин, Достоевский в шестидесятые годы, стр. 23--25.}

В шатовской концепции "народа-богоносца" нетрудно обнаружить следы влияния идей Данилевского, восходящих в свою очередь к своеобразно переосмысленной им философии истории Шеллинга и Гегеля. Приведем текстовую параллель из романа "Бесы" и книги Данилевского "Россия и Европа".

Шатов

"Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного, и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, то есть философию и искусство. Рим обоготворил народ в государстве и завещал народам государство" (см.: наст. изд., т. X, стр. 199).