Данилевский
"...искусство, развитие идеи прекрасного было преимущественным плодом цивилизации греческой; право и политическая организация государства -- плодом цивилизации римской; развитие религиозной идеи единого истинного бога -- плодом цивилизации еврейской" (см.: Н. Я. Данилевский. Россия и Европа. СПб., 1871, стр. 132).
Прототипом юродивого Семена Яковлевича послужил известный в свое время московский юродивый Иван Яковлевич Корейша (1781--1861). Сведения о нем Достоевский черпал в основном, очевидно, из брошюры И. Г. Прыжова "Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве" (СПб., 1860). Прыжов лично посетил Ивана Яковлевича и описал это посещение. М. С. Альтман, указавший на известное сходство портретного описания юродивых Достоевского и Прыжова, отметил, что "личное посещение Лямшиным Семена Яковлевича находит себе соответствие в подобном же посещении Прыжовым Ивана Яковлевича": "...рассказывая о своем посещении, Лямшин сообщает, что святоша "пустил ему вслед собственною рукою двумя большими вареными картофелинами". И эта характерная деталь имеется в рассказе Прыжова о том, как Иван Яковлевич приведенную к нему больную ударил по животу двумя яблоками, а на другую "болящую сел верхом и стал ее бить по голове яблоком"" (М. Альтман. И. Г. Прыжов. М., 1932, стр. 143). {Другим литературным источником, использованным Достоевским при описании сцены посещения Семена Яковлевича веселой компанией, послужила книга "Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Св. Земле постриженника Св. Горы Афонской инока Парфения" в четырех частях, в которой есть глава "О юродивом Иоанне Яковлевиче". Второе издание этой книги (М., 1856) находилось в библиотеке Достоевского (см.: Библиотека, стр. 155). Упоминание о ней есть также в материалах к "Бесам" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 76; см. также: Коншина, стр. 410, 420).}
В "Житии Ивана Яковлевича" приведено излюбленное словечко юродивого "кололацы", упоминающееся в материалах к "Бесам" и получившее распространение в журнальной полемике 1860-х годов (см. статью Каткова "Старые и новые боги" -- PB, 1861, No 2, стр. 891--904). Катков, полемизируя с "Современником", употребляет это словечко Ивана Яковлевича, приравнивая взгляды руководителей журнала к бессмысленным выкликаниям юродивого: "Кололацы! Кололацы! А разве многое из того, что преподается и печатается -- не кололацы? Разве философские статьи, которые помещаются иногда в наших журналах,-- не кололацы? <...> новые культы, новые жрецы, новые поклонники, новые кололацы, новые суеверия не так благодушны и кротки; они обругают всякого, кто пройдет мимо, и обольют нечистотами всякого, кто решится сказать свое слово, кто изъявит сомнение или потребует испытания; они зажмут себе уип, чтобы не слышать убеждений; они цинически скажут вам, что не знают и знать не хотят того, что они осуждают. С неслыханною в образованных обществах наглостью они будут называть всех и каждого узколобыми, жалкими бедняжками, всех, кроме своих Иванов Яковлевичей и поклонников их" (см.: там же, стр. 893, 898). Достоевский в подготовительных материалах к роману применяет Слово "кололацы" к деятельности Петра Верховенского:
"NB. -- Так вы думаете, что общее дело всё равно что кололацы?
-- Я думаю, что в том виде, в котором оно представляется, -- кололацы". И еще один пример: ""Кололацы". У него откровенные кололацы, а у вас те же кололацы, но вы думаете, что величайшая мудрость" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 235-236).
Тот же Прыжов описал в Статье "26 московских лже-пророков, лже-юродивых, дур и дураков" и другого московского "пророка" -- Семена Митрича. Из контаминации имен двух юродивых -- Семена Митрича и Ивана Яковлевича -- Достоевский мог произвести имя своего юродивого Семена Яковлевича (см.: М. Альтман. П. Г. Прыжов, стр. 143--144).
М. С. Альтман отмечает, что вышедшая из монастыря Марья Тимофеевна (Хромоножка) -- "вариант прыжовской Марии Ивановны, тоже хромой, взятой из богадельни" (см.: там же, стр. 144; ср. очерк "Марья Ивановна Скачкова" в упомянутой выше статье Прыжова). Но сходство этих женских образов ограничивается лишь их именем и хромотой обеих. Образ Хромоножки имеет иные, более сложные, в том числе фольклорные, истоки.
Одним из прототипов капитана Лебядкина, по предположению А. С. Долинина, мог быть П. Н. Горский, второстепенный беллетрист 1850--1860-х годов, с которым Достоевского связывали литературные и личные отношения: "Пьяница, скандалист, мелкий вымогатель, он как бы охотно подчеркивал, с каким-то сладострастием, но и не без надрыва, свою нравственную низость, себя противопоставляя людям "порядочным" и в то же время язвительно-зло и умно над ними издеваясь" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 423). Горский, подобно Лебядкину, "был также "штабс-капитан в отставке", писал и печатал разного рода вирши, и патриотические, и сатирические, козырял своей бывшей военной карьерой и в пьяном виде является таким же деспотом со своей любовницей М. Браун, как Лебядкин с сестрой-хромоножкой. Кроме того, у Горского в его очерке "Бедные жильцы" выведен "регистратор Лебедкин", упоминаемый и в "Высокой любви"" (см.: Нечаева, "Время", стр. 233). {Письма П. Н. Горского к Достоевскому за 1864--1865 гг. опубликованы Е. М. Хмелевской -- см.: Достоевский и его время, стр. 255--267.}
Образ Федьки Каторжного (в подготовительных материалах этот персонаж фигурирует под фамилией то Куликова, то Кулишова) также, по-видимому, восходит к реальному прототипу -- арестанту Куликову, изображенному Достоевским в "Записках из Мертвого дома" и в плане к "Житию великого грешника" (разбойник Куликов-Кулишов). {О Куликове см. в комментариях к "Запискам из Мертвого дома" (наст. изд., т. IV, стр. 286). См. также: М. С. Альтман. Из арсенала имеи и прототипов литературных героев Достоевского. Достоевский и его время, стр. 201--202.}