После возвращения из Москвы, где велись переговоры с редакцией "Русского вестника" по поводу забракованной главы, Достоевский пишет С. Л. Ивановой 4 февраля 1872 г.: "Вторая часть моих забот был роман. Правда, возясь с кредиторами, и писать ничего не мог; но по крайней мере, выехав из Москвы, я думал, что переправить забракованную главу романа так, как они хотят в редакции, все-таки будет не бог знает как трудно. Но когда принялся за дело, то оказалось, что исправить ничего нельзя, разве сделать какие-нибудь перемены самые легкие. И вот в то время, когда я ездил по кредиторам, я выдумал, большею частию сидя на извозчиках, четыре плана {Судьба упомянутых Достоевским планов переработки главы "У Тихона" нам неизвестна. Все черновые наброски, разрабатывающие сцену свидания Ставрогина с Тихоном (а их более десяти), относятся, по-видимому, к подготовительному периоду работы над главой. Как исключение может, вероятно, рассматриваться лишь набросок 1872 г. (см.: наст. изд., т. XI, стр. 305--308). В нем сохранена основная схема главы "У Тихона", но несколько переосмыслена проблематика исповеди: усиливается тема богоборчества, предметом спора между Ставрогиным и Тихоном становится существование бога, которого Ставрогин отвергает, выдвигая идею человекобога, преступающего дозволенные общественной моралью границы. Характерно, что в этом отрывке звучит идея самозванца, Ивана-Царевича, как вариант практического претворения теории человекобожества.} и почти три недели мучился, который взять. Кончил тем, что всё забраковал и выдумал перемену новую, т. е., оставляя сущность дела, изменил текст настолько, чтоб удовлетворить целомудрие редакции. И в этом смысле пошлю им ultimatum. Если не согласятся, то уж я и не знаю, как сделать".

Дальнейшая судьба главы "У Тихона" выясняется из письма Достоевского к Н. А. Любимову (от марта 1872 г.), из которого видно, что писатель к этому времени вновь выслал в Москву переделанную им главу.

"Мне кажется, -- пишет Достоевский Н. А. Любимову, -- то, что я вам выслал (глава 1-ая "У Тихона"; 3 малые главы), теперь уже можно напечатать. Всё очень скабрезное выкинуто, главное сокращено, и вся эта полусумасшедшая выходка достаточно обозначена, хотя еще сильнее обозначится впоследствии. Клянусь Вам, я не мог не оставить сущности дела. Это целый социальный тип (в моем убеждении), наш тип, русский, человека праздного, не по желанию быть праздным, а потерявшего связи со всем родным и, главное, веру, развратного из тоски -- но совестливого и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтоб обновиться и вновь начать верить. Рядом с нигилистами это явление серьезное. Клянусь, что оно существует в действительности. Это человек, не верующий вере наших верующих и требующий веры полной совершенно иначе. <...> Новее это объяснится еще более в 3-й части".

Логично предположить на основании приведенных писем, что Достоевский, стремясь смягчить текст главы, начал править ее прямо в корректуре. Действительно, корректурный текст содержит -- наряду с другими изменениями -- многочисленные следы цензурных смягчений.

Наибольшей правке подверглись в корректуре второй и третий разделы главы, т. е. непосредственно текст исповеди Ставрогина и последующая беседа его с Тихоном. Эти разделы несут основную идеологическую нагрузку: в них наиболее отчетливо вырисовываются характеры обоих антагонистов и раскрывается тема преступления Ставрогина. На протяжении всего действия Тихон стоит перед сложной психологической дилеммой. Он должен разгадать те истинные мотивы, которые привели к нему Ставрогина, принявшего решение обнародовать свою исповедь. Подлинное ли раскаяние в совершенном преступлении движет поступком Ставрогина или же это всего лишь дерзкий вызов общественному мнению, гордыня "сильной личности", охваченной безграничной жаждой самоутверждения? До последних строк главы читатель, с напряжением следящий за судьбой Ставрогина, не уверен в ее исходе, и лишь недвусмысленный финал главы как бы предрешает трагическую гибель Ставрогина. Тихон пророчески предсказывает Ставрогину грядущие, еще более страшные преступления, в которые тот бросится, "чтобы только избежать обнародования листков" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 30). Яростная реплика убегающего Ставрогина: "Проклятый психолог!" -- свидетельствует о глубокой проницательности Тихона.

Начав перерабатывать главу непосредственно над строками и на полях дошедших до нас гранок, Достоевский продолжил эту работу на другом, неизвестном нам экземпляре тех же гранок или на отдельных листах. Так возникла вторая редакция главы "У Тихона", переписанная вновь набело и отправленная в Москву, как уже было указано выше, в конце февраля -- начале марта 1872 г. Рукопись ее не сохранилась, но с общим характером этой второй редакции главы нас знакомят: 1) первоначальный слой правки Достоевского на гранках, сделанный до переписки переделанной главы, и 2) дошедшая до нас копия, писанная рукой А. Г. Достоевской (Список).

Как можно думать, Список возник не в 1870-х годах, а значительно позднее. По-видимому, он был изготовлен А. Г. Достоевской в 1904--1905 гг.; в это время глава "У Тихона" готовилась ею для включения в юбилейное издание, куда, по цензурным причинам, вошел в конце концов лишь отрывок главы именно в данной редакции. Возможно, что этим объясняется тот факт, что Список не доведен до конца: уже в процессе переписывания было решено напечатать не всю главу, а лишь ее начало. Источник, с которого делался Список, нам неизвестен. Начальная часть его, соответствующая тексту гранок с первой по четвертую, полностью совпадает с первой редакцией. В Списке не учтены даже простые корректурные поправки автора. Таким образом, неизменной осталась почти вся первая глава. Отступление от первой редакции наметилось с середины пятой гранки; зачеркнутая фраза о документе (исповеди Ставрогина): "Надо полагать, что он уже многим теперь известен" -- в Списке вписывается над строкой и вычеркивается. То же самое повторяется с зачеркнутыми в гранках словами: "и даже неясности" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 12). И далее в Списке правка гранок то принимается по снимание, то не принимается. Такое отступление от текста гранок заставляет предполагать наличие промежуточного источника текста, не дошедшего допас.

В нескольких случаях в Списке появляются слова, фразы и эпизоды, отсутствующие в гранках, что также свидетельствует о существовании промежуточного источника главы. Однако была ли им связная рукопись, корректирующая текст гранок, или листы, содержащие окончательные варианты правки, а также указания о размещении отдельных фраз и эпизодов, неясна. Так или иначе Список, по-видимому, близок к той редакции, которая была в начале 1872 г. отправлена Достоевским Каткову в надежде удовлетворить его требования и провести главу в печать. {Анализ Списка дал и общее соотношение его с другими источниками текста впервые верно определил Б. В. Томашевский (см.: 1026, т. VII, стр. 591--593).}

В соответствии с общей тенденцией внесения цензурных смягчений в центральную часть главы в редакции Списка введен ряд важнейших замен и вставок, преследующих цель смягчить подробности рассказа героя о его насилии над девочкой, устранить его слишком откровенные признания, сопутствующие этому рассказу. Так, появляется большая вставка -- рассуждение Хроникера о характере "листков", где впервые проскальзывает мысль о сочиненном, выдуманном характере "документа", в котором "правды надо искать где-нибудь в середине".

Вставка о противоречивом характере "документа" и о возможных мотивах, приведших Ставрогина к намерению опубликовать свою исповедь, вызвана также, возможно, необходимостью объяснить противоречие в поведении Ставрогина: что побудило его, неверующего, прийти в келью Тихона со своей исповедью? Как совместить в Ставрогине религиозную идею покаяния ("потребность кары, потребность креста, всенародной казни") с его неверием в "крест"? Психологическим объяснением указанного противоречия может служить первое предположение Хроникера, что публикация исповеди для Ставрогина -- открытый вызов общественному мнению.