Изменяется и эпизод наказания Матреши за якобы украденный ножик: если в первой редакции Ставрогин находит его до того, как хозяйка высекла девочку, и сознательно это скрывает, испытывая "наслаждение" от созерцания экзекуции и от собственной подлости, то в Списке ножик найден уже после "экзекуции", а слово "наслаждение" заменено словами "некоторое удовольствие". Устранено перечисление "подлых", позорных и "смешных" положений, в которых приходилось оказываться Ставрогину. Исключен эпизод с кражей денег у чиновника в "номерах". Более жесткими становятся реакции Тихона на исповедь героя, умеряются его восторги перед великим подвигом покаяния, он решительнее осуждает вызов, брошенный героем обществу в его исповеди. С центрального эпизода исповеди снят акцепт -- о преступлении рассказывается на листке, который не был дан Тихону. На недоумение архиерея Ставрогин отвечает загадочно: "...я не виноват, что девочка глупа и не так поняла... Ничего не было. Ни-че-го". Из дальнейшего текста следует, однако, что все рассказанное было в действительности: в повествовании сохранены обе встречи Ставрогина с Матрешей, оставлено описание страха, пережитого им на другой день после совершения преступления. В эпизоде встречи с Матрешей на лестнице наутро после преступления даже усилено описание смятения девочки. После слов: "...она стрельнула в ужасном страхе вверх по лестнице" -- добавлено: "Это был даже и не страх, а ужас немой, окаменяющий". И хотя смягчен эпизод с горничной, явившийся толчком к самоубийству Матреши (вместо: "Я приласкал Нину и запер дверь к хозяйке, чего давно не делал..." -- стало: "Я был очень ласков с Ниной"), сам факт самоубийства оставлен. При этом снята фраза: "Догадка принимала вид вероятности", слишком недвусмысленно показывающая, что Ставрогин догадался о готовящемся самоубийстве девочки, но его не предотвратил. После пропуска "второго листка" исповеди повествование продолжается со слов: "Это была минута настоящего страха". Во фразах близких, но не идентичных корректуре здесь описывается психологическое состояние Ставрогина, испытывающего пароксизмы безумного страха и ненависти к девочке. Хотя в этом тексте в отличие от корректурного уже нет упоминания о грозящих Ставрогину каторге и Сибири, прозрачно намекающих на преступление и изъятых, очевидно, также по цензурным соображениям, скрытая причина этого страха понятна. В следующую за самоубийством сцену в номерах введено несколько важных для авторского толкования личности Ставрогина признаний. Подчеркивается акт раскаяния (вставка: "...я знал тогда совершенно, что я низкий и подлый трус за мою радость освобождения и более никогда не буду благороден -- ни здесь, ни после смерти, и никогда"). Вместе с тем сохраняется обнаженность самооценки, суровый нравственный приговор героя самому себе ("хотя я и чувствовал про себя, что подлец, но того не стыдился и вообще мало мучился"). И уже окончательным аккордом звучат итоговые слова: "...что не знаю и не чувствую зла и добра, и что не только потерял ощущение, но что и нет зла и добра <...> а один предрассудок, что я могу быть свободен от всякого предрассудка, но что если я достигну той свободы, то я погиб" (см. выше, стр. 108--114). В третьей части главы вновь подчеркивается, что самого преступления могло и не быть, -- важна его реальная психологическая атмосфера. Ставрогин говорит Тихону, что он, "может быть, просто наврал, преувеличил в минуту фанатическую".
Работа, отразившаяся в Списке, велась Достоевским в начале 1872 г., когда глава (в качестве девятой) еще должна была завершить незаконченную вторую часть романа. В заголовке Списка сохранено это ее первоначальное обозначение: "Глава девятая". Из цитированного письма к Любимову (март 1872 г.) видно, что в это время глава была перенесена в третью часть. Это произошло, по-видимому, после того, как возникла та черновая авторская рукопись, с которой сделан Список.
Итак, можно наметить две основные тенденции в работе Достоевского над главой "У Тихона" после того, как первая редакция ее была забракована "Русским вестником".
1) Образ Ставрогина по цензурным соображениям несколько смягчается. Сглажены или убраны строки, характеризующие психопатологические отклонения героя; усилены моменты его искреннего раскаяния в совершенном преступлении.
Несмотря на известные смягчения, психологический облик героя в целом мало изменился. Ведущим мотивом его поведения остается "буйный вызов" общественному мнению, презрение "сверхчеловека" к "толпе". {В Списке отражен текст, вписанный на полях корректуры и в котором определен основной закон личности Ставрогина ("...нет зла и добра <...> а один предрассудок") -- см, выше, стр. 113.}
2) Более суровым становится Тихон; усиливаются поучительные, назидательные интонации в его речи, обнаженнее становится мотив осуждения грешника и нравственной ответственности личности за свои деяния. В обоих текстах главы Тихон указывает на социальные истоки преступления Ставрогина, коренящиеся, по его мнению, в оторванности представителей "верхнего слоя" от народа, в их праздности и безделии. Характерно в этом отношении следующее нравоучение Тихона, впервые появляющееся в списке А. Г. Достоевской: "Видно, даром иностранцами не делаются. Есть одна казнь, преследующая оторвавшихся от родной земли,-- скука и способность к бездельничеству, даже при всем желании дела <...> Вас умом господь не обделил, рассудите сами: коль скоро вы в силах умственно поставить вопрос: "ответствен я или не ответствен за дела мои?" -- значит, непременно уж ответственны" (см. выше, стр. 116).
Следует отметить, что не все варианты Списка имеют цензурный характер. Смягчая текст главы и приспособляя его к требованиям редакции, Достоевский одновременно вел творческую работу над ней.
Последний слой правки на гранках представляет собой, по-видимому, след еще одного, третьего этапа работы Достоевского, наступившего после отправки второй редакции главы в "Русский вестник", где она снова была отвергнута (см. об этом далее). Этот слой правки -- результат неоднократных обращений Достоевского к гранкам. Корректура буквально испещрена неоднородными и разновременными исправлениями: на полях записаны десятки вариантов важнейших эпизодов, частью завершенных, частью в виде набросков, как правило, не соотнесенных с текстом гранок. Большинство поправок сделано почерком, характерным для черновых записей. Отдельные слова не поддаются прочтению. Зачастую текст гранок подвергнут сплошной переработке: вписываются и тут же зачеркиваются значительные вставки, меняются местами готовые эпизоды, возникают наброски к последующему тексту, вводятся загадочные цифровые отсылки (например, 1121, 10001, 10002 и т. п.), возникают словесные пометы (например, "здесь"), черточку параллельные черточки, перечеркнутые кружки и др.
Существенные изменения вновь вносятся в текст начиная с четвертой гранки: повторной правке подвергся диалог Ставрогина и Тихона о вере и неверии. Цель ее -- подчеркнуть смятение духа Ставрогина перед предстоящей исповедью: "Что-то, очевидно, стояло перед его глазами беспрерывно, какая-то другая цель, какая-то мысль, но <...> этой мысли, давившей и беспокоившей его, он, казалось, и сам избегает, вертится и бросается в пустую болтовню, чтобы только главного избежать". В пятой гранке этот мотив усугубляется; до последнего момента Ставрогин колеблется, отдавать ли Тихону листки: "Знаете, мне бы уйти, как вы думаете (посмотрел тревожно)". Волнение его доходит до крайней степени. "Бледнел как смерть" -- вписано справа на полях. И слева: "Длинная, длинная улыбка, улыбка <...> придавленного человека, улыбка за минуту до эшафота выдавилась в лице Ставр<огина>". Здесь же Ставрогин, предваряя чтение Тихоном листков, сообщает ему их содержание: "Тут рассказана одна мерзость, одна моя мерзость...". Так в отличие от Списка центральный эпизод главы выделяется, подчеркивается еще до того, как читатель узнает о нем из самой исповеди.
В пятой гранке появляется помета, сигнализирующая о наличии другой, готовой рукописи главы, из которой в данную следует перенести определенный фрагмент. После слов: "Во всяком случае явно, что автор прежде всего не литератор" -- каллиграфически выписано: "...одного замечания. Только одного". По содержанию этому сигналу соответствует рассуждение Хроникера о характере "документа" из Списка, начинающееся словами: "Позволю себе и еще замечание...". Это означает, что Достоевский хотел ввести отрывок о "документе" и в новую редакцию, но, не имея под рукой текста, в котором он содержался, обозначил его пришедшими на память словами. Введение в главу этого отрывка на данной стадии работы подтверждает, что после того, как у него был готов смягченный вариант, отразившийся в Списке, Достоевский вновь вернулся к переработке главы в гранках.