Рядовые создатели направленных против революционного движения "антинигилистических" романов и повестей 1820-х годов -- В. Клюшников, В. Авенариус, В. Крестовский, Б. Маркевич и др. -- писали свои произведения во имя защиты и прославления существующего общественного строя. Они стремились, не заботясь о художественной правде и не гнушаясь любыми доступными им средствами воздействия на читателя, скомпрометировать в его глазах нигилистов для того, чтобы утвердить в качестве не вызывающего сомнений, положительного общественного идеала официальную самодержавно-помещичью Россию в лице благородных губернаторов и либеральных земских деятелей, самоотверженных борцов с нигилистической "крамолой", или рыцарски утонченных, высоконравственных и культурных обитателей дворянских "гнезд", готовых в нужную минуту великодушно встать выше сословных различий и по-братски прийти на помощь своему "меньшому брату".
Иное мы видим в "Бесах". В романе этом, при всем открыто заявленном автором враждебном отношении к тогдашнему русскому революционному движению, нет ни веры в незыблемость устоев самодержавно-помещичьей России, ни стремления приукрасить самые эти устои. Достоевский создает памфлет и на отца-либерала Верховенского старшего, и на сына, Верховенского младшего (в последнем автор "Бесов" усматривает воплощение тех скрытых в русском революционном движении отрицательных тенденций, которые, по его мнению, обнаружило нечаевское дело). Но противостоящие им охранители устоев -- немец-губернатор Лембке, его помощники и жена Юлия Михайловна -- оказываются в романе объектами не менее жестокой сатиры, чем нигилисты-нечаевцы. И бюрократическая администрация Александра II, и представители дворянского губернского общества, обрисованные на страницах романа, по оценке автора, такой же продукт чуждой народу и оторванной от народных начал верхушечной, призрачно-фантастической цивилизации, как и Нечаев-Верховенский.
Этого мало. Если фон Лембке, его жена генеральша Ставрогина или писатель Кармазинов заслуживают, с точки зрения автора, всего лишь пренебрежительной оценки и в сущности не стоят серьезной полемики, то с революционным лагерем дело обстоит, по мнению романиста, сложнее. Здесь есть свои Эркели, Виргинские и Верховенские, но есть и свои Кирилловы и Шатовы -- люди безукоризненной нравственной чистоты и самоотверженности, не случайно, но закономерно в процессе своих исканий вступившие на путь, который на определенном этапе развития привел -- да и не мог не привести -- только сюда. И даже Ставрогину автор, казня и не щадя его, готов отдать должное -- он, этот отрицательный герой "Бесов", предстает в изображении романиста не только как "барич", оторванный от народной почвы, и не только как "великий грешник", изменивший своему высокому предназначению и за это осужденный богом и людьми, но и как трагическая фигура, как мученик, страдающий от потери своего человеческого лица.
Весь современный ему мир, Россия и Запад, находятся -- таков скорбный диагноз автора "Бесов" -- во власти страшной болезни, а потому и все люди этого мира одинаково нуждаются в нравственном исцелении. Оно необходимо не только Ставрогину, Кириллову или Шатову, но и Федьке Каторжному, и хромой и полоумной Марье Лебядкиной, одаренной прекрасной и светлой душой; оно необходимо и образованным классам, и народу, и верхам, и низам. Мир стоит на пороге нового, неизвестного будущего, в прежнем своем виде он не может существовать -- и в то же время пути к этому будущему еще неизвестны никому, их не знает и Шатов, самый близкий автору из героев "Бесов", стоящий, однако, лишь в преддверии будущего, не способный ступить за его порог, да и не знающий, как это сделать. Самое "бесовство" Нечаева и нечаевцев -- в понимании автора -- лишь симптом трагического хаоса и неустройства мира, специфическое отражение общей болезни переходного времени, переживаемого Россией и человечеством.
В результате роман, задуманный как памфлет против русского революционного движения, -- независимо от намерений романиста -- перерос под его пером в критическое изображение "болезни" всего русского дворянско-чиновничьего общества и государства. Закономерным продуктом их разложения являются, по мнению автора, и кружащие современную Россию "бесы" нигилизма. Это последнее звено исторической цепи, началом которой явилось превращение русского дворянства в особое сословие, стоящее над народом, и создание петровской бюрократической монархии с ее глухими к голосу народа администраторами типа Лембке.
Существенно и другое отличие "Бесов" от реакционной романистики и публицистики той эпохи в трактовке нигилизма и его истоков.
В 1869 г. издатель "Московских ведомостей" и "Русского вестника" M. H. Катков писал о нигилизме, имея в виду революционные настроения русской молодежи: "Вред нигилизма заключается главным образом в миазмах его существования, а не в способности к самостоятельно организованному политическому действию. Искренними нигилистами могут быть только совершенно незрелые молодые люди, которых, к сожалению, благодаря фальшивой педагогической системе <...> в таком обилии выбрасывали на свет наши учебные заведения" (МВед, 1869, 24 мая, No 112).
Достоевский в отличие от Каткова считал это "движение" явлением живым, "серьезной страницей", которая еще не скоро будет дописана. "Нигилисты и западники требуют окончательной плети", -- писал Достоевский в начальный период работы над "Бесами". В дальнейшем ходе работы писатель отказался от трактовки революционного движения как чего-то наносного, случайного, преходящего. Не состоят его нигилисты и на службе у каких-то мифических врагов России, как это было обычно в 1860--1870-х годах у авторов "антинигилистических" романов.
Достоевский собирался дать в "Бесах" обвинительный акт неотразимой силы против нигилистов и западников. Петра Верховенского и членов его пятерки он хотел представить продолжателями, преемниками западников и заговорщиков прежних лет, а их деятельность -- закономерным плодом оторванных от "почвы" идеологов 1840-х и 1860-х годов: Белинского, Грановского, Петрашевского, Добролюбова, Чернышевского,
В окончательном тексте романа дело обстоит сложнее: Петр Верховенский и Шигалев отрицают и утопический социализм, и пропаганду Герцена, и идеи Чернышевского как сказки и некий отвлеченно гуманистический вздор. Достоевский уже в подготовительных материалах отделяет своего героя от социалистических идеалов: "...Нечаев сам по себе все-таки случайное и единоличное существо", "Нечаев не социалист, но бунтовщик, в идеале его бунт и разрушение, а там "что бы ни было" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 279). Противопоставляя циничную программу "политического честолюбца" и "мошенника" Верховенского социалистическим проектам революционных демократов. Достоевский вкладывает в его уста слова: "В сущности, мне наплевать; меня решительно не интересует: свободны или несвободны крестьяне, хорошо или испорчено дело. Пусть об этом Серно-Соловьевичи хлопочут да ретрограды Чернышевские! -- у нас другое -- вы знаете, что чем хуже, тем лучше" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 159).