Итак, автор хотел показать закономерность появления "нечаевщины", но в то же время счел необходимым отделить ее от социалистических идеи Белинского и Чернышевского. Вместо сплошного бичевания либеральных, социалистических, нигилистических идей в романе налицо классификация и разграничение разных тенденций и течений. Достоевский отделяет великую идею от ее "уличных" интерпретаций (идея, попавшая "на улицу",-- идея измельчавшая и исказившаяся), разграничивает "чистых социалистов" и честолюбивых мошенников; "передовых" деятелей, работающих во имя определенной цели (хотя бы и нелепой, с точки зрения Достоевского 1870-х годов), и примкнувшую к ним "сволочь", равнодушную к любым целям (Лямшин); кабинетных теоретиков анархии, отрицающих путь заговоров (Шигалев), и практиков, одержимых одной идеей разрушения. Эта классификация, в основных чертах, намеченная в "Бесах", нашла законченное оформление в подготовительных материалах к "Подростку" и вложена там в уста "высшего скитальца" Версилова: "... Нигилисты <...> в сущности были мы, вечные искатели высшей идеи. Теперь же пошли или равнодушные тупицы, или монахи. Первые -- это "деловые". <...> А монахи -- это социалисты, верующие до сумасшествия. <...> Нигилизм без социализма -- есть только отвратительная нигилятина, а вовсе не нигилизм. <...> Настоящий нигилизм, истинный и чистокровный, это тот, который стоит на социализме. Тут все -- монахи. Чистый монастырь, вера беспредельная, сумасшедшая" (см.: наст. изд., т. XIV).

В первой части романа большое место занимает памфлетно-карикатурное изображение идеалов и идеологов 1840-х годов. Особенно резко оценивается Белинский: слова о нем Шатова -- отражение мнений Достоевского, обратившего весь свой гнев на нынешних нигилистов против их "предков". Но постепенно памфлет, захватывающий историю нигилизма, меняет направление. Памфлетность не ослабевает, даже усиливается в третьей части романа, при этом объекты полемических и пародийных выпадов умножаются. И если памфлетное, сниженное, окарикатуренное преломление в устах персонажей идей Белинского, Грановского, Чернышевского оказалось несправедливостью и натяжкой, чем-то искусственно привязанным к общей художественно-идеологической концепции нигилизма как укоренившейся болезни, "беснования", заданной эпиграфом из Евангелия от Луки, то в полной мере удался памфлет и на консервативные и либеральные круги, и на анархические и бланкистские теории и программы, так чудовищно претворенные в жизнь "Народной расправой". В. И. Ленин, осуждая реакционные тенденции романа Достоевского, в то же время, по свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, "говорил, что при чтении этого романа надо не забывать, что здесь отражены события, связанные с деятельностью не только С. Нечаева, но и М. Бакунина. Как раз в то время, когда писались "Бесы", К. Маркс и Ф. Энгельс вели ожесточеную борьбу против Бакунина. Дело критиков -- разобраться, что в романе относится к Нечаеву и что к Бакунину" (см.: Влад. Бонч-Бруевич. Ленин о книгах и писателях. "Литературная газета", 1955, No 48 (3393), 21 апреля). Именно антианархический, антибланкистский, антитоталитарный аспекты памфлета Достоевского, его критика крепостнической и либеральной России важны и существенны, и это неоднократно подчеркивалось советскими исследователями. {См.: В. Розенблат. К пересмотру некоторых литературных ценностей. (Об отношении к роману Достоевского "Бесы"), РЛ, 1965, No 3, стр. 253--255; Чирков, 1967, стр. 147; Б. Кузнецов. Образы Достоевского и идеи Эйнштейна. "Вопросы литературы", 1968, No 3, стр. 142; Ю. Г. Кудрявцев. Бунт или религия. (О мировоззрении Ф. М. Достоевского). Изд. МГУ, М., 1969, стр. 138--150; Б. Сучков. Великий русский писатель. "Литературная газета", 1971, 17 ноября, No 47 (4333), стр. 4.} Впоследствии Достоевский часто (вплоть до Пушкинской речи и "Дневника писателя" за 1881 г.) говорил о современных скитальцах именно в сочувственном духе. Но уже в "Бесах" он хотел подчеркнуть эту мысль, собираясь в намечавшемся предисловии к роману пояснить его главную идею: "В Кириллове народная идея -- сейчас же жертвовать собою для правды. Даже несчастный, слепой самоубийца 4 апреля в то время верил в свою правду <...> {Речь идет о Каракозове, чье имя не однажды встречается в записных тетрадях к роману: в первый раз, когда намечается программа действий Петра Верховенского, включающая и цареубийство, и затем как предлог для дискуссии-испытания, донес ли бы тот или иной человек, заранее зная, что готовится покушение на царя. По свидетельству З. Ралли, Нечаев очень интересовался каракозовским делом в России и биографиями французских бланкистов; внимательно читал статьи в "Колоколе" о Каракозове и вместе с другими членами студенческого кружка увлекался книгой Буонаротти о Г. Бабефе (см.: З. Ралли. Нечаев. "Былое", 1906, No 7, стр. 137). Кинга эта была знакома и петрашевцам.} Жертвовать собою и всем для правды -- вот национальная черта поколения. Благослови его бог и пошли ему понимание правды. Ибо весь вопрос в том и состоит, что считать за правду. Для того и написан роман" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 303).

12

Первые главы "Бесов" вызвали при своем появлении осторожные и сдержанные рецензии в петербургских газетах. Мягкость и терпимость этих первых рецензий следует объяснить тем обстоятельством, что тенденциозность и памфлетность романа в начальных главах еще только начинали вырисовываться. "Голос" в анонимном обзоре "Библиография и журналистка" ограничился благоприятным, хотя и уклончивым отзывом, оставляющим лазейку для любых оценок романа в будущем: "В том, что мы прочли, видны пока общие достоинства и недостатки автора "Преступления и наказания": тонкий анализ в композиции характеров лиц, уменье разгадывать смысл душевных движений и в то же время излишняя и местами очень утомительная плодовитость в рассказе и мелкие, но в сущности весьма важные черты неестественности, которые мешают художественной полноте и правде создаваемых автором типов и положений" (Г, 1871, 9 февраля, No 40). "Биржевые ведомости" отвели роману несколько строк в заметке "Новые книги"; критик газеты не избежал ставших к этому времени уже традицией ламентаций об угасании творческой силы Достоевского, однотонности и одноцветности его произведений, но в целом он лестно пишет о таланте писателя и не скупится на комплименты: "замечательный психолог", "серьезная мысль", "меткая обрисовка характеров", "отсутствие всего поверхностного, придающего литературному произведению один только наружный блеск в ущерб внутреннему содержанию". Роман, по мнению рецензента, "обещает быть весьма интересным" (БВ, 1871, 19 февраля, No 48).

В. П. Буренин (под псевдонимом "Z") в "С.-Петербургских ведомостях" напомнил читателям слова самого Достоевского, сказанные им по поводу "Униженных и оскорбленных" в примечании к статье H. H. Страхова "Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве" ("Эпоха", 1864, No 9). По мнению критика, эти слова вполне можно применить и к новому роману Достоевского. Как несомненную удачу писателя Буренин отметил образ Степана Трофимовича ("очень недурно обрисованное лицо -- устарелый либерал сороковых годов"), но остался недоволен другими героями посудил пристрастный тон повествования: "Вместе с живыми лицами, вроде помянутого либерала, выходят куклы и надуманные фигуры; рассказ тонет в массе ненужных причитаний, исполненных нервической злости на многое, что вовсе не должно бы вызывать злости, и т. п. Нервическая злость мешает много роману и побуждает автора на выходки, без которых, право, можно было бы обойтись" (СПбВед, 1871, 6 марта, No 65).

Любопытны критические пожелания и советы, содержащиеся в письмах к Достоевскому его постоянных и случайных корреспондентов. "Превосходным" назвал роман в письме к Достоевскому от 17 февраля 1871 г. Н. И. Соловьев (см.: Д, Письма, т. II, стр. 501). H. H. Страхов в письме от 22 февраля 1871 г., сообщая об успехе романа в публике, присовокупляет свое личное замечание об образе Степана Трофимовича и мягко упрекает писателя в невыдержанности тона: "Роман Ваш читается с жадностью; успех уже есть, хотя и не из самых больших. Следующие части, вероятно, поднимут и до самого большого. Степан Трофимович -- прелесть. Я нахожу, что тон рассказа не везде выдерживается; но первые страницы, где взят этот тон, -- очарование" (см.: там же, стр. 502). Чрезвычайно обрадовало Достоевского письмо А. П. Майкова (несохранившееся), на которое писатель 2 (14) марта 1871 г. отвечал пространно и благодарно; особенно понравилось ему майковское определение людей 1840-х годов в романе: "Тургеневские герои в старости".

Среди эпистолярных рецензий и откликов выделяется письмо Страхова от 12 апреля 1871 г. Страхов дипломатично начинает с того, что ему кажется в романе наиболее художественным и удачным: "Во второй части чудесные вещи, стоящие наряду с лучшим, что Вы писали. Нигилист Кириллов удивительно глубок и ярок. Рассказ сумасшедшей, сцена в церкви и даже маленькая сцена с Кармазиновым -- все это самые верхи художества". Затем он передает недоуменные толки публики о романе, вряд ли подтверждающие первое сообщение о скромном успехе: "Но впечатление в публике до сих пор очень смутное; она не видит цели рассказа и теряется во множестве лиц и эпизодов, которых связь ей не ясна". Отделяя себя от публики, Страхов характеризует талант Достоевского: "Очевидно -- по содержанию, по обилию и разнообразию идей Вы у нас первый человек, и сам Толстой сравнительно с Вами однообразен. Этому не противоречит то, что на всем Вашем лежит особенный и резкий колорит". После столь тщательно проведенной подготовки он переходит к критике: "Но очевидно же: Вы пишете большею частью для избранной публики, и Вы загромождаете Ваши произведения, слишком их усложняете. Если бы ткань Ваших рассказов была проще, они бы действовали сильнее. <...> И весь секрет, мне кажется, состоит в том, чтобы ослабить творчество, понизить тонкость анализа, вместо двадцати образов и сотни сцен остановиться на одном образе и десятке сцен" ("Русский современник", 1924, No 1, стр. 199-- 200).

Письмо Страхова взволновало Достоевского. Отвечая ему 23 апреля (5 мая), он признал справедливыми указанные критиком недостатки: "Но вот что скажу о Вашем последнем суждении о моем романе: во-1-х, Вы слишком высоко меня поставили за то, что нашли хорошим в романе, и 2) Вы ужасно метко указали главный недостаток. Да, я страдал этим и страдаю; я совершенно не умею до сих пор (не научился) совладать с моими средствами. Множество отдельных романов и повестей разом втискиваются у меня в одни, так что ни меры, ни гармонии. Всё это изумительно верно сказано Вами, и как я страдал от этого сам уже многие годы, ибо сам сознал это. Но есть и того хуже: я, не спросясь со средствами своими и увлекаясь поэтическим порывом, берусь выразить художественную идею не по силам (NB. Так сила поэтического порыва всегда, н<а>пример у V. Hugo, сильнее средств исполнения. Даже у Пушкина замечаются следы этой двойственности)".

Достоевский запомнит слова Страхова, и впоследствии, в период работы над "Подростком", он, явно имея в виду его мнение, как, впрочем, и другие более резкие отзывы (ставшие общими местами в критике 1870-х годов упреки в "перенаселенности" романа, в растянутости повествования, в непропорционально большом внимании к "второстепенным" героям в ущерб "главным"), сделает следующую запись для себя: "Избегнуть ту ошибку в "Идиоте" и в "Бесах", что второстепенные происшествия (многие) изображались в виде недосказанном, намечном, романическом, тянулись через долгое пространство, в действии и сценах, но без малейших объяснений, в угадках и намеках, вместо того чтобы прямо объяснить истину. Как второстепенные эпизоды, они не стоили такого капитального внимания читателя, и даже, напротив, тем самым затемнялась главная цель, а не разъяснялась, именно потому, что читатель, сбитый на проселок, терял большую дорогу, путался вниманием" (см.: наст. изд., т. XIV).

Позднее Достоевский получил еще одно письмо от Страхова, почти ничего принципиально не прибавляющее к ранее сказанному, очень сдержанное но тону, сухо информирующее писателя о спорах вокруг романа: "О Вашем романе, прочитавши третью часть, я скажу Вам то же, что и прежде говорил. Кругом я слышу ожесточенные споры -- одни читают с величайшей жадностью, другие недоумевают" ("Русский современник", 1924, No 1, стр. 204--205). В письме к А. Н. Майкову от 14 января 1873 г. Страхов выскажется о третьей части романа подробнее и откровеннее: "Смерть Кириллова поразительна, и то место, которое мне читал в Петербурге Фед<ор> Михайлович, не потеряло своей страшной силы и при чтении. Как хороша смерть Лизы! Степан Трофимович с книгоношею и весь его конец -- очарование. Я удивляюсь теперь учительности этого романа. Николай Ставрогин, очевидно, вставное лицо, как и Свидригайлов в "Преступл<ении> и нак<азании>", но не лишнее, а как будто из другой картины, писанной в том же тоне, но еще страшнее и печальнее. С нетерпением буду ждать отдельного и полного издания" (ЛН, т. 86, стр. 421).