Органы консервативной прессы откликнулись на роман Достоевского немногочисленными и в основном положительными рецензиями. М. А. Загуляев (псевдоним "L. V.") сочувственно писал о "гигантском" замысле Достоевского ("Journal de St. Petersbourg", 1872, 4 décembre, No 329). Полемизируя с критиками, обвинявшими Достоевского в некомпетентности и измене прогрессивным традициям, Загуляев признает за ним право сказать в лицо возмущенной "партии" всю правду -- право, завоеванное долгими годами ссылки за увлечение радикальными идеями. Из героев романа критик подробнее всего характеризует Ставрогина как русскую натуру со всеми присущими ей достоинствами и недостатками. Считая, что новый роман слабее по исполнению "Записок из Мертвого дома" и "Преступления и наказания", он тем не менее отмечает как высокохудожественные многие страницы "Бесов". Все это вместе взятое позволяет Загуляеву утверждать, что "Бесы" -- лучший роман года ("Journal", 31 décembre, No 350).
Замысел Достоевского полностью удовлетворил и консервативно-дворянского романиста и критика В. Г. Авсеенко (с которым Достоевский вскоре будет резко полемизировать), выступавшего с рецензиями на роман в "Русском мире" и "Русском вестнике". Критик особо выделил образ "бесподобнейшего Степана Трофимовича" (РМ, 1872,2 декабря, No 315) и одобрительно воспринял памфлетное изображение нигилистов в романе: "Что между заметными современными деятелями существует категория людей, которым весьма приличествует наименование бесенят и о которых весьма утешительно думать, что их ждет участь евангельского стада,-- об этом также, вероятно, никто не будет спорить, кроме разве самих "просящих, чтоб им позволено было войти в свиней"". Авсеенко недоволен лишь тем, что Достоевский слишком много времени и места уделил одной из множества болячек современной Руси, "принял часть за целое, категорию подпольных деятелей за целое общество". Его не удовлетворяет также необычность, оригинальность нигилистов Достоевского; они, по мнению критика, представляют субъективные фантастические видения писателя и не имеют прямого аналога в заурядной, повседневной действительности: "Общественные инстинкты нашего времени именно и главным образом враждебны всему оригинальному, даже просто всему умному и талантливому. Современный человек именно страдает отсутствием того стремления к самостоятельной умственной деятельности, которое, как мы видели, отличает героев Достоевского" (там же, 1873, 6 января, No 5).
В обширной статье "Общественная психология в романе" Авсеенко нападает на "умственный пролетариат" -- "подполье нашей интеллигенции" как на "явление вполне патологическое, порожденное беспочвенностью нашей цивилизации от вчерашнего числа и язвою полуобразования", приводящее "к тем сатурналиям мысли, с которыми нам приходится знакомиться на страницах нашей уголовной летописи и которые с такою художественною глубиною раскрыты и изображены во многих романах г. Достоевского". Тенденциозность рецензента ясно ощутима во всех положениях статьи, особенно в характеристике Петра Верховенского, который, по мнению Авсеенко, "воплощает в себе, так сказать, международный тип агитатора и революционера, довольно искусно, однако ж, приноровившийся к условиям русской жизни и недурно понимающий слабые стороны нашего общества, беспринципность и распущенность которого он спешит утилизировать для политической цели". С нескрываемой симпатией пишет Авсеенко о тех главах романа, в которых более всего сильна памфлетная направленность: "Беспорядочный сброд "разных людишек", взявший мало-помалу в губернском городе верх над более серьезными элементами и направляемый опытною в интригах рукою Петра Степановича, производит нелепый скандал с целью усилить в обществе тот милый "беспорядок умов", которому так рады коноводы подполья. Это преобладание "разных людишек" над обществом, легкость, с которою они забирают в свои руки заправление всяким общественным начинанием, вовсе не случайное явление, но один из тех признаков, которыми характеризуется наше беспринципное время и наша рыхлая, лишенная упругости сопротивления общественная среда" (PB, 1873, No 8, стр. 800, 817.. 829).
К числу наиболее значительных откликов демократической печати на роман Достоевского следует отнести обстоятельные статьи критиков-народников П. Н. Ткачева и Н. К. Михайловского.
Ткачев, "теоретическим взглядам" которого, по замечанию Б. П. Козьмина, частично "соответствовала практическая деятельность Нечаева" (см.: Б. П. Козьмин. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. Изд. "Новый мир", М., 1922, стр. 95), который сам привлекался по делу последнего, не мог и по идеологическим и по личным мотивам отнестись беспристрастно к роману, в котором его близкие друзья (а возможно, и он сам -- см. выше, стр. 214) были задеты непосредственно. Уже в "Недоконченных людях" ("Дело", 1872, NoNo 2 и 3) он мельком коснулся "Бесов", поставив имя Достоевского рядом с Лесковым-Стебницким (см.: Ткачев, т. II, стр. 281). В специально посвященной роману "Бесы" статье "Больные люди" ("Дело", 1873, NoNo 3 и 4) Ткачев резко пишет об эволюции взглядов писателя, об отходе Достоевского от прежних прогрессивных убеждений 1840-х ("Бедные люди") и 1860-х ("Записки из Мертвого дома") годов (см. там же). "В "Бесах", -- по мнению критика, -- окончательно обнаруживается творческое банкротство автора "Бедных людей": он начинает переписывать судебную хронику, путая и перевирая факты, и наивно воображает, будто он создает художественное произведение". Старшее поколение (образы Степана Трофимовича и Варвары Петровны) в том виде, в каком оно изображено в романе, особых возражений Ткачева не вызывает; но это всего лишь типы "изъезженные", искусная компиляция "по известным образцам, данным Писемским, Гончаровым, Тургеневым и т. п.". Причем и здесь Достоевский, как считает Ткачев, переусердствовал в субъективно-навязчивых комментариях, отчего "воспроизведение личности Верховенского вышло у него более похожим не столько на объективное изображение характера, сколько на критическую оценку его". Но когда Ткачев от общих рассуждений переходит к подробному анализу образа Степана Трофимовича, он незаметно вступает в противоречие с выдвинутым тезисом об изъезженности и неоригинальности героя Достоевского. Критик подчеркивает те свойства личности человека 1840-х годов, которые удалось подметить именно Достоевскому. Во-первых, это робость и трусливость Степана Трофимовича: "Мне кажется, что до сих пор недостаточно было обращено внимание на ту, так сказать, хроническую робость, запуганность, которая составляла едва ли не самую существенную черту характера этих "либералов-идеалистов", "стоявших перед отчизной воплощенной укоризной". А между тем это душевное состояние, это постоянное дрожание перед действительными или воображаемыми опасностями может служить ключом к объяснению всей их жизни, всей их деятельности, которая, впрочем, всегда ограничивалась "лежанием на боку" да комическим "позированием". Во-вторых, эгоизм либерала 40-х гг. как неизбежное следствие трусости" ("Дело", 1873, No 3, стр. 152--167).
Что же касается молодого поколения, как его представил Достоевский в "Бесах", то оно, по мнению Ткачева, ничего общего с действительностью не имеет. Роман он квалифицирует как инсинуацию, клевету, фантастические измышления писателя, лишь по слухам и отдельным газетным сообщениям знакомого с современными нигилистами; Достоевский, "как и большинство наших беллетристов, совершенно не способен к объективному наблюдению; созерцая собственные внутренности, наблюдая за проявлениями своей личной психологической жизни, г. Достоевский, как истый русский романист, воображает, будто он изучает действительность и создает характеры живых людей". Нигилисты Достоевского -- "манекены", отличающиеся друг от друга той или иной разновидностью бреда: Петр Верховенский выкроен "по шаблону лесковских нигилистов"; Ставрогин -- "какое-то бледное воплощение какой-то мистической теории о характере "русского человека", подробно излагаемой автором в фельетонах "Гражданина""; идеи Кириллова и Шатова -- "бредни -- плоть от плоти, кровь от крови самого автора".
В конце статьи, однако, Ткачев все же отступает от полемических выпадов, давая тонкий психологический разбор "идеи" Кириллова: "Кириллов не убил бы себя, если бы он не был уверен, что его самоубийство послужит самым лучшим и неопровержимым доказательством истинности его идеи. Таким образом, с точки зрения своей логики, он неизбежно должен был прийти от мысли сделать людей счастливыми " мысли убить себя. Вырождение идеи разумной и плодотворной в идею безумную и нелепую здесь вызывалось роковою необходимостью, всею совокупностью тех внутренних и внешних условий, под влиянием которых развилась и сформировалась его умственная жизнь" (см.: там же, No 4, стр. 366--378).
Таким образом, содержание статьи Ткачева непосредственно критикой "Бесов" не исчерпывается. Навеянные романом Достоевского рассуждения о муках мысли, скованной атмосферой нетерпимости и произвола, о психологически закономерном перерастании здоровых и благородных идей в больные и эксцентричные представляют в ней наибольший интерес. Ткачев обрисовывает сущность трагедии поколения, обреченного на перерождение, неспособного к борьбе и не верящего в нее; в современном мире, где так "мало шансов для здорового развития человеческого организма", пролетарию умственного труда нелегко не сбиться с правильной дороги, на это способны "натуры энергические, только деятельные и мужественные характеры", а не "потомство людей сороковых годов", у которых "и наследственное предрасположение, и внешняя обстановка, и характер воспитания были в высокой степени благоприятны для развития психических аномалий, весьма близко приближающихся к концу пограничной области, отделяющей болезнь от здоровья" (см.: там же, стр. 365--366). {Б. П. Козьмин увидел в этих словах не только полемику с Достоевским, но и "суровый приговор Ткачева над Нечаевым и его товарищами по тайному обществу "Народная расправа"" (см.: Б. П. Козьмин. П. Н. Ткачев и революционное движение 1800-х годов, стр. 207--208). Однако ни эти, ни последующие статьи Ткачева не дают основания для столь категоричного вывода.}
Позднее Ткачев существенно изменил отношение к таланту Достоевского, названного им в 1873 г. пренебрежительно "микроскопическим" (в статье "Тенденциозный роман"). Это видно из разбора романа "Подросток" в статье "Литературные попурри" (1875). Примечательно, что и о "Бесах" в этой статье Ткачев отзывается мягче, признаваясь, почему он был так суров к Достоевскому-художнику в "Больных людях": "По поводу "Бесов" мне уже приходилось беседовать о таланте г. Достоевского; сознаюсь, повод этот был выбран не особенно удачно. "Бесы", бесспорно, одно из самых слабых, самых "нехудожественных" произведений автора "Мертвого дома", "Униженных и оскорбленных", автора "Преступления и наказания". Я старался объяснить тогда "нехудожественность" и "слабость" этого романа главным образом тем обстоятельством, что автор вышел из своей сферы и забрался в такие Палестины, где художественный инстинкт не способен ничего видеть, кроме обратной стороны медали..." (см.: Ткачев, т. IV, стр. 59).
Некоторые мысли статьи Н. К. Михайловского "Литературные и журнальные заметки" близки высказываниям о романе Ткачева: обозначение "психиатрический талант" в качестве почти исчерпывающего объяснения необычности творчества Достоевского, деление героев писателя на всецело "памфлетных" и на являющихся исключительной "собственностью" романиста и др. Но наиболее пристрастные приговоры тогдашней критики, разделявшиеся Ткачевым, Михайловский отвергает: так, он отказывается от сопоставления "Бесов" с романами Стебницкого, Крестовского, Клюшникова, утверждая, что оно правомерно только по отношению к третьестепенным героям романа. Соглашаясь с Ткачевым в том, что "тип идеалиста сороковых годов эксплуатировался у нас весьма часто", Михайловский не разделяет его мнения о "компиляции", хотя бы и "искусной": "Г-н Достоевский берет его, но берет с некоторых новых сторон и потому придает ему свежесть и оригинальность, несмотря на избитость темы" (ОЗ, 1873, No 2, отд. II, стр. 317).