Статья Михайловского отличается от статьи Ткачева не только тоном и оценкой отдельных героев романа; Михайловский принципиально иначе подходит к возможностям и задачам критики, обязанной быть чуткой и корректной, тем более когда речь идет о произведениях талантливого писателя: "Г-н Достоевский имеет полное право требовать, чтобы и к его мыслям, и к его произведениям относились со всевозможными вниманием и осторожностью". {Объективный и спокойный тон статьи Михайловского вызвал нарекания А. С. Суворина, который усмотрел в статье измену демократическим идеалам "вождей", назвал Михайловского "гасителем священного огня" и прочитал ему суровую нотацию: "Быть слишком беспристрастным к тормозящим общественную мысль явлениям -- большое заблуждение; там, где надлежит карать за дурное намерение, кара должна быть строгая и беспощадная и равно относиться ко всякому провинившемуся, какое бы громкое имя ни стяжал он в нашей литературе, ибо давно еще сказано: "Долой недостойных идолов!"" (НВр, 1873, 6 марта, No 61).} Важными обстоятельствами, повлиявшими на отношение Михайловского к "Бесам", явились уважительное отношение к прошлому Достоевского-петрашевца и резкое неприятие нечаевских революционных приемов. Михайловский упрекает Достоевского не в карикатуре на нечаевцев, а в смещении перспективы, необоснованности и случайности обобщений: "...Нечаевское дело есть до такой степени во всех отношениях монстр, что не может служить темой для романа с более или менее широким захватом. Оно могло бы доставить материал для романа уголовного, узкого и мелкого, могло бы, пожалуй, занять место и в картине современной жизни, но не иначе как в качестве третьестепенного эпизода". "Нечаевщина", по мнению Михайловского, нехарактерна для современного общественного движения, она составляет "печальное, ошибочное и преступное исключение". Неприязнью к Нечаеву и нечаевцам, видимо, следует объяснить и то, что Михайловский оказался единственным, кто в бурной полемике вокруг "Бесов" в 1870-е годы отметил Шигалева как лицо удачное даже "в художественном отношении": "Недурен, пожалуй, Шигалев, но он, во-первых, стоит в самом заднем углу, а во-вторых, не развертывает своей идеи вполне, а только показывает один край ее, так что не успевает быть ею придавленным" (см.: там же, стр. 321, 323, 331, 340).
Михайловский разделяет героев романа на три категории. К первой категории критик относит марионеточные фигурки нигилистов, олицетворяющих "идею, попавшую на улицу"; здесь господствует "стебницизм"; исключение он делает лишь для "более или менее человекообразных фигур жен Шатова и Виргинского". Ко второй категории критик относит тех героев, к кому "можно подыскать параллели в произведениях других наших романистов" (они "в то же время суть самостоятельные создания г. Достоевского"). По мнению Михайловского, герои этой категории наиболее удались Достоевскому, "а некоторые даже превосходны": "Если прекрасные фигуры упомянутого идеалиста сороковых годов, Степана Трофимовича Верховенского, и знаменитого русского писателя Кармазинова, читающего свой прощальный рассказ "Merci", впадают местами в шаржу, то фигуры супругов Лембке положительно безупречны" (см.: там же, стр. 316--317). Основное же внимание ведущего народнического публициста приковано к излюбленным героям Достоевского (третья категория) -- мономанам-теоретикам, "составляющим в русской литературе исключительную собственность г. Достоевского) (в западноевропейской литературе, считает Михайловский, сходство с Достоевским обнаруживает Бальзак: "...у г-на Достоевского такой громадный запас эксцентрических идей, что он просто давит ими своих героев. В этом отношении его можно сравнить с Бальзаком"). Развивая сравнение, критик уточняет, что именно он имеет в виду: "...г-н Достоевский напоминает Бальзака, конечно, не по симпатиям своим, а только по богатству эксцентрических идей и наклонности к изображению исключительных психологических явлений. (Небезынтересно заметить мимоходом еще одно сходство: фельетонный способ писания широко задуманных вещей.)". Бледность, претенциозность, искусственность Ставрогина, Кириллова, Шатова, Петра Верховенского, по мнению Михайловского, происходят из-за стремления Достоевского представить своих исключительных героев носителями популярных идей в обществе, в результате чего шпрота замысла вступает в противоречие с узкими, весьма специальными психологическими штудиями: "Люди, представляющие собою исключительные психологические феномены, уже сами по себе составляют нечто трудно поддающееся обобщениям. А так как в "Бесах" эти люди суть большею частью только подставки для эксцентрических идей, то становится еще труднее стать на такую точку зрения, с которой все они сливались бы в понятие стада бесноватых свиней". Резче всего отозвался Михайловский о теории Шатова-Достоевского: "... я отказываюсь следить за теорией г. Достоевского-Шатова во всей ее полноте. Это просто невозможно. В теории этой заключается, между прочим, такой пункт: каждый народ должен иметь своего бога, и когда боги становятся общими для разных народов, то это признак падения и богов и народов. И это вяжется как-то с христианством, а я до сих пор думал, что для христианского бога несть эллин, ни иудей...". Михайловский обвиняет Достоевского в шовинизме и бескрайнем нигилизме, решительно не приемлет концепцию народа-богоносца: "Сказать, что русский народ есть единственный народ "богоносец" в обоих смыслах слова "бог", отрицать всё, созданное человечеством, -- значить "дерзать" не меньше, чем дерзал Лямшин или Петр Верховенский, пуская мышь в киоту, и чем вообще дерзают герои "Бесов". Границы добра и зла забыты здесь не меньше, чем у Ставрогина, Шигалева, Верховенских". Отталкиваясь от темы больной совести и характерной для народничества 1870-х годов идеи неоплатного долга интеллигенции (или, используя выражение Достоевского, "citoyens du monde civilisé") народу, Михайловский советует писателю обратить внимание не на печальные исключения, а на общий характер citoyen'ства -- "характер, достойный его кисти по своим глубоко трагическим моментам". Рассуждая далее о науке, прогрессе, социальных реформах (которые предпочтительнее политических), Михайловский полемизирует с теорией "народной правды", изложенной Достоевским в "Бесах" и "Власе" и якобы противоположной, с точки зрения писателя, социалистическим идеям: "Если бы вы не играли словом "бог" и ближе познакомились с позоримым вами социализмом, вы убедились бы, что он совпадает с некоторыми по крайней мере элементами народной русской правды" (см.: там же, стр. 317--342). Михайловский заканчивает статью обращением к писателю: "В вашем романе нет беса национального богатства, беса самого распространенного и менее всякого другого знающего границы добра и зла. Свиньи, одолеваемые этим бесом, не бросятся, конечно, со скалы в море, нет, они будут похитрее ваших любимых героев. Если бы вы их заметили, они составили бы украшение вашего романа. Вы не за тех бесов ухватились. Бес служения народу -- пусть он будет действительно бес, изгнанный из больного тела России, -- жаждет в той или другой форме искупления, в этом именно его суть. Обойдите его лучше совсем, если вам бросаются в глаза только патологические его формы. Рисуйте действительно нераскаянных грешников, рисуйте фанатиков собственной персоны, фанатиков мысли для мысли, свободы для свободы, богатства для богатства. Это ведь тоже citoyens du monde civilisé, но citoyen'ы, отрицающие свой долг народу или не додумавшиеся до него" (см.: там же, стр. 342--343). {А. С. Долинин полагал, что этот "призыв" Н. К. Михайловского был "явно услышан" Достоевским, обратившимся в романе "Подросток" к теме денег, "богатства для богатства" (см.: Долинин, стр. 13; ср.: наст. изд., т. XV).}
В статьях Ткачева и Михайловского нашла наиболее полное отражение отрицательная реакция тогдашней передовой русской демократической общественности (в первую очередь молодого поколения) на роман Достоевского. П. П. Белоконский, вспоминая атмосферу тех лет, передает свое и общее впечатление от романа: "Я был ярый последователь Писарева, а потому "костил" на чем свет стоит и Пушкина как "аристократического писателя", гр. Л. Н. Толстого, который печатал свои произведения в катковском "Русском вестнике", а Достоевского еще и как "ренегата", написавшего "Бесов"" (см.: И. П. Белоконский. Воспоминания. Изд. "Задруга", М., 1928, стр. 79). В. В. Тимофеева-Починковская пишет, также отражая общее мнение молодежи, что "новый роман Достоевского казался нам тогда уродливой карикатурой, кошмаром мистических экстазов и психопатии ..." (см.: Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 127). {См. там же высказывания о романе А. П. Философовой, Е. П. Летковой-Султановой, И. И. Попова (стр. 323, 383, 425--426).}
Благоприятные отзывы современников о "Бесах" встречаются несравненно реже отрицательных. Отметим реплику Е. Д. Полоновой в письме от 12 июля 1872 г. к В. Д. Поленову: "Какая сильная по реальности вещь, что ж ты мне раньше не сказал, что оно так хорошо" (см.: Е.В. Сахарова. В. Д. Поленов, Е. Д. Поленова. Хроника семьи художников. Изд. "Искусство", М., 1964, стр. 77), а также письма к Достоевскому П. А. Висковатова от 6 марта 1871 г. (ЛН, т. 86, стр. 420), А. У. Порецкого от 6 июня 1871 г. (см.: Д, Письма, т. И, стр. 496).
После 1873 г. полемика вокруг "Бесов" заметно угасает. Меняется и тон критики. Близкий к славянофильству О. Ф. Миллер вслед за другими находит, что в "Бесах" Достоевский "окончательно попадает не на свою дорогу", обратившись "к тому роду явлений, которые вызвали в нашей литературе типы вроде Базарова, Марка Волохова и др.". Писатель посмотрел на них не "со своей характеристической точки зрения", а глазами других, так как "стал испытывать в это время влияние особого литературного круга, относящегося к этим явлениям слишком односторонне" (см.: Ор. Миллер. Русская литература после Гоголя. Лекция IV. "Неделя", 1874, июнь, No 22, стр. 820--831). Миллер первый отметил, что в сне Раскольникова на каторге заключен зародыш романа "Бесы": "В конце концов только повторяется мысль, высказанная в эпилоге "Преступления и наказания", повторяется в несколько ином виде". Критик выразил сожаление, что в "Бесах" почти отсутствует характерное для Достоевского сострадание к "униженным и оскорбленным": "В "Бесах" эта симпатическая его сторона сказывается уже весьма слабо...". Но в целом Миллер находит, что "Бесы" выше романа "Идиот" "в художественном отношении".
Статья молодого критика и романиста Вс. С. Соловьева, брата философа, в основном посвященная разбору "Подростка", противостоит другим критическим оценкам "Бесов". Соловьев выражает сомнение в справедливости современных критических приговоров "Бесам", вынесенным пристрастной критикой, апеллирует к будущему, когда улягутся страсти и можно будет судить о романе объективнее. Пока, не дожидаясь того времени, когда "спокойный взор человека, находящегося вне нашей атмосферы, в известном отдалении от пашей эпохи, уводит итог современных явлений, их результаты", Соловьев выражает свое личное сочувствие: "... нам кажется, что "Бесы", действительно встреченные весьма многими с каким-то недоумением, несмотря на это, всё же представляют одно из крупнейших явлений современной литературы. В романе много неясного и беспорядочного, и он напоминает, как мы уже сказали, впечатление тяжелого сна; но все эти недостатки порождаются сущностью той задачи, которую взял на себя автор" (СПбВед, 1875, 1 февраля, No 32, статья подписана псевдонимом "Sine ira" {Без гнева (лат.). }).
Критики снова вспомнили о "Бесах" в 1877 г., после того как появился роман Тургенева "Новь", в котором писатель, изображая молодое революционное поколение, подобно Достоевскому частично использовал материалы нечаевского дела. В откликах народнической печати на "Новь" нередки были сопоставления романов Тургенева и Достоевского. Так, П. Н. Ткачев отозвался о романе Тургенева как о прямой тенденциозной карикатуре на революционную молодежь, столь же несправедливой, как и памфлет Достоевского. Но большинство критиков-народинков с суждением Ткачева не согласились. С. Н. Кривенко "ни на одну минуту не ставил "Нови" на одну доску с "Бесами" Достоевского, как некоторые делали". Он писал: "Там я видел озлобление, прежде всего и больше всего озлобление, а тут находил нечто примиряющее, нечто происходящее совсем из иного источника: порой недоразумение и недостаточное знакомство с молодежью (а не предумышленность), порою скорбь и досаду (а не нетерпимость и злобу)..." (см.: И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников. Изд. "Academia", M.--Л., 1930, стр. 217). Близкие сравнения "Нови" и "Бесов" встречаем в статье С. К. Брюлловой. {См. публикацию Н. Ф. Будановой "Неизвестная статья С. К. Брюлловой о романе Тургенева "Новь"" (ЛН, т. 76, стр. 277--321).} Г. А. Лопатин в предисловии к сборнику "Из-за решетки) (Женева, 1877), обвиняя Достоевского в субъективном искажении действительности ("Он, как шелковичный червь или паук, черпает нити своей волшебной ткани из самого себя и рисует нам эту душу такою, какою она представляется его собственному больному воображению. В его голове -- голове художника -- возникает образ по поводу последнего политического процесса, и он изливает этот образ, налепив на него ярлык de la haute actualité в виде двух-трех фраз, выхваченных из процесса, или в виду двух-трех черт характерной наружности, подмеченной у кого-либо из подсудимых. Что ему до того, что тут дело касается до чужой души, души человека <...> который ни сам защищаться, ни настоящих защитников иметь не может!"), одновременно упрекает, хотя и мягче, Тургенева как автора "Нови", невольно посодействовавшего "искажению образа нашего "мученика правды ради" в глазах нашего общества" (ЛН, т. 76, стр. 250). {Г. А. Лопатин крайне неприязненно относился к Нечаеву и деятельности общества "Народная расправа". В то же время он отказывался видеть в "Бесах" верное портретное изображение Нечаева и нечаевцев: "Внешняя сторона совершенно совпадает с известными событиями. Это убийство Иванова в Петровско-Разумовском, пруд, грот и т. д. Ну, а внутренняя, психологическая, совпадает ли с действительной психологией действующих лиц? Я знал лично Нечаева, знал многих из его кружка и могу сказать: никакого, ни малейшего сходства) (см.: И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников, стр. 113).}
П. Л. Лавров в статье о романе Тургенева мельком касается выпадов Достоевского "против русской революционной молодежи" в романах "Идиот" и "Бесы", но отделяет эти произведения от "литературы с тенденцией", представленной в "Русском вестнике" именами Писемского, Крестовского, Лескова-Стебннцкого, Авенариуса, Маркевича, и отмечает особый специфический колорит творчества Достоевского: "Впрочем, он рисует ее (революционную молодежь, -- Ред.) в особой манере: превосходно умея изображать различные ненормальные душевные состояния, он показывает читателю целую галерею различного рода умалишенных. И поскольку возникает мысль, что он вообще не в состоянии создать героя с уравновешенной психикой, его революционеры-сумасшедшие (особенно в "Идиоте" и в "Бесах") не производят столь отталкивающего впечатления". В романе "Новь" Лавров, напротив, подчеркивает "ту моральную высоту, на какую г. Тургенев поднимает... партию" революционеров (ЛН, т. 76, стр. 197--198, 206). {Г. П. Данилевский в письме к А. С. Суворину от 4 января 1877 г. поделился своими впечатлениями от романа Тургенева и сравнил "Новь" с "анти-нигилистическими" романами "Русского вестника" и "Бесами" Достоевского: "... читая тургеневскую "Новь", я приятно изумился, увидев, что он <...> симпатически отнесся к типу <...> так называемого радикального юноши". Далее Данилевский пишет, что до "Нови" в литературе "царствовали <...> или грубые и цинические обличения этого типа в повестях Лескова и Крестовского, или мастерские шаржи Достоевского, огульно подводившего этот тип под больничный скорбный ярлык "тронувшихся умов" или "библейских свиней"" ( ЛН, т. 86, стр. 451--452).}
Пространным разбором "Бесов" Е. Л. Маркова, относящимся к 1879 г., завершается полемика вокруг романа в современной Достоевскому критике. Марков, не без оглядки на О. Ф. Миллера, выводит содержание "Бесов" из апокалиптических видений Раскольникова. Он считает также, что "Бесы" подготовлены не только "Преступлением и наказанием", но и "Идиотом" (Бурдовский и его компания). Критик отмечает, что, создавая фигуру либерала 1840-х годов, Достоевский воспользовался отдельными чертами личности Т. Н. Грановского: "Конечно, этот профессор не Тимофей Николаевич, а Степан Трофимович, не Грановский, а Верховенский; он пишет о Ганау, а не о "Волине, Иомсбурге и Винете", не о Баярде и аббате Сугерие, а о каких-то неопределенных рыцарях; читает лекции об аравитянах, а не о "судьбах еврейского народа" и об "испанском эпосе"" (см.: Е. Марков. Критические беседы. "Русская речь", 1879, No 6, стр. 174). Марков называет также произведения Тургенева, памфлетно преломленные в "Бесах"; критик признает талантливость карикатуры, но отмечает ее неэтичность: "Не все еще забыли повести и рассказы Тургенева, когда-то читавшиеся с восторгом, и мало-помалу погасшее влияние "великого русского писателя", удалившегося в Европу; не всякий забыл и его статьи из последнего периода, вроде "Казни Тропмана", где рассказываются психические впечатления автора; вроде "Призраков", где являются и голова Цезаря, и Волга, и звуки музыки, и Рим, и лавры; вроде "Довольно", наконец, где автор прощается с своими соотечественниками, обещаясь навсегда бросить перо и восклицая в заключение: "довольно, довольно, довольно!"" Несмотря на отрицательное отношение к политической тенденции романа, критика восхищает глубина замысла Достоевского, он считает, что "Бесы" -- важнейший из романов писателя, "не по художественным достоинствам, а по серьезности затронутых вопросов, по широте задуманной картины, по жгучей современности интереса" (см.: там же, стр. 183, 203).
Ценны замечания Маркова о главных героях романа. Из них он склонен признать удачным образы Шатова и Кириллова ("весьма интересный характер инженера Кириллова"): "Этот безумец словно воспроизводит на свой оригинальный лад знаменитое гегелевское положение: бытие или небытие -- одно и то же (Nein und Nichtsein ist dasselbe)" (см. там же, стр. 197). Марков высказывает предположение о возможном литературном генезисе Ставрогина: "Это какая-то смесь Печорина с Дон-Жуаном и с тем героем "Парижских тайн" (Родольфом, -- Ред.), который посвящает досуги своей аристократической жизни и золото своих карманов скитанью по самым отвратительным и ужасным вертепам преступления!" Марков вообще тяготеет к широким европейским ассоциациям; талант Достоевского (и Толстого) он сравнивает с шекспировским гением; "Бесы" -- с творениями Гете, Мильтона. "Юдоль скорби" в "Бесах", где "совсем нет типов добра, идей добра", напоминает ему "мрачный альбом Густава Дорэ к Дантову Аду..." (см.: там же, стр. 170, 184--185).