Суждения писателей-современников о "Бесах" немногочисленны. Г. И. Успенский (см.: Успенский, т. VI, стр. 426) и К. М. Станюкович (см.: К. М. Станюкович. Полное собрание сочинений, т. VII. Изд. А. Ф. Маркса, Пб., 1906, стр. 245) в статьях о Пушкинском празднике отрицательно отзываются о памфлетной окраске романа. К. Н. Леонтьев, обратившись в статье о Пушкинской речи Достоевского к оценке христианских взглядов писателя, нашел в "Бесах" некоторый "прогресс" по сравнению с "Преступлением и наказанием", но, как и в других произведениях Достоевского, не обнаружил и в этом романе, со своей консервативной точки зрения, православного христианства, а в речах героев о боге и Христе увидел "не что иное, как прекрасное, благоухающее "млеко"", но не "твердую и настоящую пищу православного христианства..." (см.: К. Леонтьев. Собрание сочинений, т. VIII. М., 1912, стр. 19(5). Лесков обнаружил в романах Достоевского и Писемского тенденцию, близкую своему роману "На ножах", печатавшемуся в "Русском вестнике" одновременно с "Бесами", и высказал в письме от 11 февраля 1871 г. к П. К. Щебальскому предположение, что в лице Степана Трофимовича Достоевский изобразил проф. II. Павлова: "Достоевский, надо полагать, изображает Платона Павлова, но, впрочем, все мы трос во многом сбились на одну мысль" (см.: Лесков, т. X, стр. 293; см. о Павлове выше, стр. 312--313). И. С. Тургенев был больно задет "Бесами". Отвечая М. А. Милютиной, он писал в декабре 1872 г. о неблаговидной этической стороне поступка Достоевского: "Д<остоевский> позволил себе нечто худшее, чем пародию "Призраков"; в тех же "Бесах" он представил меня под именем Кармазинова тайно сочувствующим нечаевской партии. Странно только то, что он выбрал для пародии единственную повесть, помещенную мною в издаваемом <...> им журнале "Эпоха", повесть, за которую он осыпал меня благодарственными и похвальными письмами! <...> А мне остается сожалеть, что он употребляет свой несомненный талант на удовлетворение таких нехороших чувств; видно, он мало ценит его, коли унижается до памфлета" (см.: Тургенев, Письма, т. X, стр. 39). В беседе с Г. А. Лопатиным Тургенев объяснил свое отрицательное отношение к "Бесам" с более широкой литературно-эстетической точки зрения: "Выводить в романе всем известных лиц, окутывая и, может быть, искажая их вымыслами своей собственной фантазии, это значит выдавать свое субъективное творчество за историю, лишая в то же время выведенных лиц возможности защищаться от нападок. Благодаря главным образом последнему обстоятельству я и считаю такие попытки недопустимыми для художника" (см.: И. С. Тургенев в воспоминаниях революционеров-семидесятников, стр. 112--113). Л. Н. Толстому из произведений Достоевского по духу и этическому содержанию были ближе всего "Записки из Мертвого дома", "Идиот" и "Преступление и наказание". Он неодобрительно относился вообще к памфлетным тенденциям в произведениях Достоевского и говорил В. Ф. Булгакову (10 апреля 1910 г.): "У Достоевского нападки на революционеров нехороши: он судит о них как-то по внешности, не входя в их настроение" (см.: В. Булгаков. Л. Н. Толстой в последний год жизни. М., 1960, стр. 158). В "Бесах" ему нравились Шатов и Верховенский-старший. Сохранился отзыв Толстого о "Бесах" (апрель 1894 г.), записанный Г. А. Русановым: "Толстой стал говорить о Достоевском и хвалить роман "Бесы". Из выведенных в нем лиц он остановился на Шатове и Степане Трофимовиче Верховенском. В особенности нравится ему Степан Трофимович" (см.: Г. А. Русанов. Воспоминания о Л. Н. Толстом. Воронеж, 1937, стр. 180). А. Б. Гольденвейзеру запомнился другой очень характерный отзыв Толстого о "Бесах": "Вот его некоторые фигуры, если хотите, они декадентские, но как всё значительно!.. Достоевский искал веры и, когда описывал глубоко неверующих, свое неверие описывал" (см.: А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. I, М., 1922, стр. 100).

Достоевский не остался равнодушным к критической буре вокруг романа. Его задела и взволновала и господствующая отрицательная реакция критики, и оппозиция молодого поколения. Писатель собирался дать специальный ответ критикам в виде полемического послесловия к роману. Сохранились наброски к послесловию; в них Достоевский намечает характеристику современной безалаберной российской действительности, пишет о торопливости критики и литературы, всеобщем разброде и, отвергая обвинения в памфлетности, клевете на молодое поколение, упоминает "идеальных", чистых нигилистов в "Бесах" -- Кириллова и Виргинского. Статья должна была носить полемический заголовок "О том, кто здоров и кто сумасшедший. Ответ критикам. Послесловие к роману "Бесы"". Достоевский набросал схему ответа, план возражений: "NB. Статья о многоразличии современного общества, потеряли образы, тотчас стерлись, новые же прячутся. <...> вдруг хаос, люди без образа -- убеждений нет, науки нет, никаких точек упора, уверяют в каких-то тайнах социализма. Люди, как Кириллов, своим умом страдающие. Главное, не понимают друг друга. Всю эту кисельную массу охватил Цинизм. Молодежь без руководства бросается. Как можно, чтоб Нечаев мог иметь успех. Меж тем несколько предвзятых понятий, чувство чести. Ложное понятие о гуманности. Самое мелкое самолюбие. Взгляните на литературу, как она уверенно выражает свои цели, свой гнев, свою брань, свою торопливость.

Впргинс<кий>. "Он прекрасен, ему не вложите в голову, что он более вреден, чем полезен"" (см.: наст. изд., т. XI. стр. 308).

От специального ответа критикам, однако, Достоевский воздержался, сочтя "послесловие" запоздавшим, и ввел послесловие в "Подростке", а "Братьям Карамазовым" предпослал предисловие. Здесь он изложил свои цели и эстетическое кредо, предвосхитив критические нападки и заодно ответив на критические разборы "Идиота" и "Бесов". В 1873 г. он ограничился полемикой "по поводу" {Достоевский писал: "...я непременно намерен ответить H. M. (H. К. Михайловскому) не прямо, ибо и не стоит говорить мне самому о моем романе <...> ибо я всё пишу лишь "по поводу"" (см.: наст. изд., т. XX).} в "Дневнике писателя" (см. рассказ "Бобок", фельетоны "Полписьма одного лица" и "Одна из современных фальшей"). В "Бобке" Достоевский едко иронизирует над критиками, объявлявшими и его и героев "Бесов" безумцами: "А насчет помешательства, так у нас прошлого года многих в сумасшедшие записали. И каким слогом: "При таком, дескать, самобытном таланте... и вот что под самый конец оказалось... впрочем, давно уже надо было предвидеть". <...> Припоминается мне испанская острота, когда французы два с половиною века назад выстроили у себя первый сумасшедший дом: "Они заперли всех своих дураков в особенный дом, чтобы уверить, что сами они люди умные". Оно и впрямь: тем, что других запрешь в сумасшедший, своего ума не докажешь. "К. с ума сошел, значит: теперь мы умные". Нет, еще не значит".

По совету К. П. Победоносцева Достоевский 10 февраля 1873 г. преподнес наследнику престола А. А. Романову отдельное издание романа. В письме он разъяснял причины, побудившие его создать произведение на основе нечаевского дела -- зерно возражений Достоевского критикам романа, подробнее развернутых в статье "Одна из современных фальшей" (ДП, 1873, гл. XVI). Он писал: "Вот где начало зла: в предании, в преемстве идей, в вековом национальном подавлении в себе всякой независимости мысли, в понятии о сане европейца под непременным условием неуважения к самому себе как к русскому человеку!" Однако хотя Достоевский в статье и проводит мысли, близкие к идеям, изложенным в названном письме, но подчеркнутая личная подоплека его аргументации отличается от официально-холодных тезисов послания к наследнику престола. Вместо Грановского и Белинского, невольных отцов нынешнего нигилизма, в статье на первом месте сам автор, вспоминающий о "давнопрошедшем" петрашевском деле, то есть в некотором смысле участник социалистического движения и предшественник современных нечаевцев: "Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы... во дни моей юности <...> я сам старый"нечаевец"..." (там же). Отвечая критику "Русского мира", утверждавшему, что Нечаев "мог найти себе прозелитов только среди праздной, недоразвитой и вовсе не учащейся молодежи", Достоевский, ставя себя, "старого" петрашевца, на место нынешнего молодого человека, решительно отрицает это мнение как легкомысленное и несправедливое: "...почему же вы думаете, что даже убийство à la Нечаев остановило бы, если не всех, конечно, то по крайней мере некоторых из нас в то горячее время среди захватывающих душу учений. <...> Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния <...> то дело, за которое нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не только не требующими раскаяния, но даже чем-то нас очищающим, мученичеством, за которое многое нам простится!" (там же). Исключительно важно и значимо это признание писателя для верного понимания творческой истории и смысла "Бесов". Воспоминания Достоевского о 1840-х годах, исповедь бывшего фурьериста и заговорщика явственно ощутимы в романе: именно как "спешневец" понимал и чувствовал Достоевский, что современному пылкому и благородному молодому человеку, устремленному к высоким идеалам и остро недовольному настоящим, очень легко стать "нечаевцем". Выделив благожелательные или спокойные отклики на роман и не вдаваясь в подробности, оставляя в стороне резко отрицательные мнения, автор разъяснил свою цель и ту функцию, которую исполняют в " Бесах" Нечаев и нечаевское дело. Несомненно, тактическими соображениями объясняется то, что Достоевский выбрал мишенью для прямой полемики статью сотрудника реакционного "Русского мира", пытавшегося доказать, что русское общество "здорово" и что революционные идеи не имеют в нем питательной почвы. В широком смысле ответ писателя был ответом всей петербургской критике и особенно Михайловскому, статьи которого произвели благоприятное впечатление на Достоевского, так что он даже собирался писать о них отдельно, пораженный страстностью и искренностью, с которой критик "изобрел "Народ" и желает обновить весь русский мир новым и неслыханным мною до сих пор "консервативным социализмом"" (см.: наст. изд., т. XX). {Достоевский, вероятно, имеет в виду следующее место из "Литературных и журнальных заметок" Михайловского 1872 г.: "Рабочий вопрос в Европе есть вопрос революционный, ибо там он требует передачи условий труда в руки работника, экспроприации теперешних собственников. Рабочий вопрос в России есть вопрос консервативный, ибо тут требуется только сохранение условий труда в руках работника, гарантия теперешним собственникам их собственности" (ОЗ, 1872, No 8, стр. 395).}

Из других откликов на роман Достоевский отметил статьи Буренина: "... он в разборе моего романа "Бесы" пропустил мысль, что если я и изменил мои убеждения, то произошло это вполне искренно (т. е. не из видов и, стало быть, честно), и <...> фраза эта меня даже тронула" (см. там же). Защита Авсеенко вызвала лишь неудовольствие Достоевского. Об этом ясно свидетельствует лаконичная фраза из набросков к фельетону "Полписьма одного лица": "Ну, если Авсеенко, я прощу, ну что же ему, бедному, делать" (см. там же) -- и язвительная полемика с ним в "Дневнике писателя" за 1876 г. Обрадовала Достоевского статья Соловьева; он с удовлетворением констатирует в письме к А. Г. Достоевской от 6 февраля 1875 г.: "У Пуцыковича же узнал, что Sine ira в "С.-Петербургских ведомостях" -- вообрази кто! -- Всеволод Сергеевич Соловьев!".

Отрицание и непонимание факта нечаевщины и нежелание рассматривать его "в связи с общим целым" ведет к поверхностному, пренебрежительному взгляду -- такова мысль, ясно выраженная в статье "Одна из современных фальшей". Писатель не намерен отказываться от идеи романа, напротив, он еще рельефнее и прямее очерчивает ее, говоря о том, что, по его мнению, ни благородство людей, ни благородство целей неспособны спасти нечаевцев и всех тех, кто идет их путем. Мимоходом вернулся Достоевский к "Бесам" в "Дневнике писателя" за 1876 г. (июль-август, гл. II), ответив Е. Л. Маркову и другим либеральным критикам, негодовавшим на карикатурное изображение Грановского, и четко отделив созданный им тип от "прототипа".

Вспоминал Достоевский полемику вокруг "Бесов" и позже. Так, в письме к Любимову от 10 мая 1879 г. писатель радуется фактам действительности, подтверждающим правоту и жизненность его "фантастических" героев: "В "Бесах" было множество лиц, за которые меня укоряли как за фантастические, потом же, верите ли, они все оправдались действительностью, стало быть, верно были угаданы. Мне передавал, например К. П. Победоносцев, о двух-трех случаях из задержанных анархистов, которые поразительно были схожи с изображенными мною в "Бесах"". А в разговорах с А. С. Сувориным (в феврале 1880 г.) Достоевский объяснял полемику вокруг "Бесов" частными и личными мотивами, происками литературных врагов и сильно преувеличивал популярность романа в среде молодежи: "Они думали, что я погиб, написав "Бесов", что репутация моя навек похоронена, что я создал нечто ретроградное. Z (он назвал известного писателя), встретив меня за границей, чуть не отвернулся. А на деле вышло не то. "Бесами"-то я и нашел наиболее друзей среди публики и молодежи. Молодежь поняла меня лучше этих критиков, и у меня есть масса писем, и я знаю массу признаний" (см.: Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 421).

Для прижизненной критики понимание многих сторон романа было затруднено, -- в условиях той эпохи основным критерием в оценке "Бесов" оставался вопрос о том, насколько верно (или искаженно) автор изобразил участников современного ему освободительного движения, роль последнего в историческом развитии России. Мимо этого вопроса не мог пройти никто из современников Достоевского. В начале XX в. положение в критике усложняется. С одной стороны, возникает тенденция общественной реакции использовать памфлетное содержание романа в борьбе с новым этапом революционного движения в России, объявив его прямым порождением обрисованной и осужденной в романе "бесовщины". С другой стороны, русские символисты и декаденты обнаруживают в героях романа своих предшественников и охотно используют отдельные мотивы их философских диалогов и споров для разработки своих собственных философских и этических концепций. Так постепенно рождаются предпосылки для позднейших многочисленных и разноречивых интерпретаций романа в современной -- как реакционной, так и прогрессивной -- литературно-общественной мысли, пытающихся поставить его содержание в связь с исторической действительностью XX в., ее многообразными и неоднородными политическими, социальными и философско-идеологическими тенденциями.

13