Некоторые эпизоды первой главы обдумывались и были зафиксированы в виде реплик Алеши и Лизы, как отмечалось выше, еще в ходе работы над четвертой книгой (гл. IV, "У Хохлаковых", см. стр. 220--221). Не исключена возможность, что "сговор" между Алешей и Лизой должен был состояться сразу же после объяснения Ивана с Катериной Ивановной. Такое предположение возникает при анализе рукописей, где в двух вариантах планов (см. там же) последовательность эпизодов не совпадает с окончательной. Так, реплики сцены "сговора" (стр. 220), разработка которых следует непосредственно после материалов главы "Надрыв в гостиной", логически связаны со словами Хохлаковой, с которыми она обратилась к Лизе, уходя утешать Катерину Ивановну (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 178). Перейдя от планов к работе над связным текстом, Достоевский посвятил "сговору" молодых людей специальную главу, которой и открывается пятая книга.
В первоначальных набросках нравственная основа союза Алеши и Лизы, договорившихся соединить своп судьбы, чтобы за людьми "как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах", мотивировалась диалогом: ""Если б вы знали, Lise, какие голодные! Мы виноваты (Старец)". -- Lise: "Чем же мы-то?" Ал<еша>: "Всё равно мы возьмем на себя, и если б никто не взял, а мы одни возьмем, то и то не сомневаться..."" (стр. 221). В конспектах, составленных уже в период обдумывания пятой книги (см. стр. 223--226), и в законченном тексте упоминание о "голодных" дополнено рассказом о семье Снегиревых. Сострадание Алеши, а через его воздействие и Лизы, к обездоленным получило дополнительную мотивировку благодаря тому, что Алеша только что непосредственно соприкоснулся с безысходной нуждой, горестями и нравственными страданиями в доме Плюшечки. Это, с одной стороны, соответствовало проповеди Зосимы, призывавшего любить людей "деятельно и неустанно", а с другой -- явилось аргументом, почерпнутым Алешей из собственного жизненного опыта и в то же время направленным против Ивана, утверждавшего: "Отвлеченно еще можно любить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда" (наст. изд., т. XIV, стр. 216).
Рассказ Алеши о том, что Снегирев растоптал две сторублевые ассигнации, врученные ему от имени Катерины Ивановны (вероятно, сложная трансформация мотива "Станционного смотрителя"), в заметках к главе "Сговор" представлен в виде связного текста. Но в сохранившемся автографе отсутствует чрезвычайно важный аспект характеристики Снегирева, а именно то, что "он из ужасно стыдливых бедных" (ср. стр. 225--226 и наст. изд., т. XIV, стр. 196).
Главы "Братья знакомятся", "Бунт", "Великий инквизитор" явились итогом давних творческих размышлений романиста (об этом см. стр. 407--409).
Характер заметок к главам III--V книги "Pro и contra" позволяет предположить, что по первоначальному замыслу при встрече с Алешей в трактире Иван должен был ограничиться только "бунтом" против созданного богом мира. Планы и наброски, отражающие содержание глав III и IV, дважды заканчиваются тем, что братья, прощаясь, покидают трактир (см. стр. 228, 230). Тема Великого инквизитора здесь едва намечена. {А. С. Долинин полагал, что "необходимость объективировать идеи Ивана в плане общечеловеческой истории с точки зрения телеологической: в образе Великого инквизитора" -- возникла у Достоевского при обдумывании заметок на стр. 227--232 (см.: Д, Материалы и исследования, стр. 369-370).} Даже закончив главу "Бунт" обращенной к Алеше просьбой Ивана выслушать его "поэму", Достоевский, очевидно, не предполагал, что она займет так много места в пятой книге, в которую по первоначальному плану должно было войти и "опровержение" идей Ивана. В письме к Н. А. Любимову автор 10 мая 1879 г. сообщал в соответствии с этим: "Сегодня выслал на Ваше имя в редакцию "Р<усского> вестника" два с половиною (minimum) текста "Братьев Карамазовых" для предстоящей майской книги "Р<усского> в<естни>ка".
Это книга пятая, озаглавленная "Рго и contra", но не вся, а лишь половина ее. 2-я половина этой 5-й книги будет выслана (своевременно) для июньской кингп, и заключать будет три листа печатных. Я потому принужден был разбить на 2 книги "Р<усского> в<естни>ка" эту 5-ю книгу моего романа, что, во-1-х) если б даже и напряг все усилия, то кончил бы ее разве к концу мая (за сборами и переездом в Старую Руссу -- слишком запоздал), стало быть, не получил бы корректур, а это для меня важнее всего, во-2-х) эта 5-я книга в моем воззрении есть кульминационная точка романа, и она должна быть закончена с особенною тщательностью. Мысль ее, как Вы уже увидите из посланного текста, есть изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодежи, и рядом с богохульством и с анархизмом -- опровержение их, которое и приготовляется мною теперь в последних словах умирающего старца Зосимы...".
Не противоречит сделанному выше предположению и письмо к К. П. Победоносцеву от 19 мая 1879 г., где говорится: "...эта книга в романе у меня кульминационная, называется "Pro и contra", a смысл книги: богохульство и опровержение богохульства. Богохульство-то вот это закончено и отослано, а опровержение пошлю лишь на июньскую книгу. Богохульство это взял, как сам чувствовал и понимал, сильней, то есть так именно, как происходит оно у нас теперь в нашей России у всего (почти) верхнего слоя, а преимущественно у молодежи, то есть научное и философское опровержение бытия божия уже заброшено, им не занимаются вовсе теперешние деловые социалисты (как занимались во всё прошлое столетие и в первую половину нынешнего). Зато отрицается изо всех сил создание божие, мир божий и смысл его. Вот в этом только современная цивилизация и находит ахинею. Таким образом льщу себя надеждою, что даже и в такой отвлеченной теме не изменил реализму. Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца".
Можно думать, что на самый выбор названия книги "Pro и contra" повлияло то, что в ней должны были присутствовать не только идеи Ивана, но и их опровержение. Вот почему Алеша, прощаясь с Иваном, в ответ на его вопрос: "Жив ли твой Pater Seraphicus?" -- отвечал: "Жив и последнее слово записал". {Иван говорит Алеше: "Больше не приходи, ступай к своему Зосиме" (стр. 230).} Очевидно, вслед за этим должна была идти "исповедь" Зосимы. Мысль о противопоставлении поучений Зосимы "богохульству" Ивана тут же, в пятой книге, не была отброшена и тогда, когда в сознании автора уже складывались контуры главы "Великий инквизитор". Об этом свидетельствует следующая запись среди конспективных набросков к поэме о Великом инквизиторе: "Испов<едь> Старц<а>: "Не хочу оставить вас в неведении, как это сам понимаю. (Иди, входи.)"" (стр. 232).
Последовательность эпизодов в главах "Братья знакомятся" и "Бунт" и опорные пункты беседы Алеши с Иваном обдумывались параллельно. Судя по предварительным наброскам, Достоевский стремился сделать аргументацию Ивана, отвергающего "мир божий и смысл его", предельно "реалистической", соответствующей "духу времени". {Эта проблема занимала Достоевского еще во время работы над "Подростком". Среди черновых набросков к роману есть следующая запись суждения "хищного типа": "Если мир так идет, что подлое дело очутится на месте светлого, то пусть всё провалится, я не принимаю такого мира".} Так, Иван говорил Алеше, что он бы "желал совершенно уничтожить идею бога". В соответствии с этим он отрицал бессмертие и утверждал, что Христос "там (на небесах, -- Ред.) ничего не нашел". В духе Фейербаха Иван объяснял, почему возникла идея бога: "Жизнь подла. Ум выдумал возмездие бога, но и бессмертие, если меня не будет -- то подло" (стр. 228--230). Однако основное внимание Достоевский сосредоточил на выяснении вопроса, обращенного Иваном к Алеше: "Если б ты создавал мир, создал ли бы ты на слезинке ребенка, с целью в финале осчастливить людей, дать им мир и покой?" (стр. 229). Автор "Братьев Карамазовых" руководствовался, по собственным словам, направлением умов, характерным для эпохи, когда "научное и философское опровержение бытия божия" уступило место выяснению причин социального зла.
По первоначальному замыслу Алеша на вопрос Ивана: "Можешь понять, как мать обнимет генерала и простит ему?" -- отвечал: "Нет, еще не могу. Еще не могу" (стр. 228). Тем самым Алеша хотя и не принимал жестокий и несправедливый мир, по выражал надежду, что в будущем, может быть, окажется в силах его понять и принять. В окончательном тексте Алеша соглашается с Иваном в том, что и никто из людей не должен допустить несправедливости и насилия (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 224).