Главы "Братья знакомятся" и "Бунт" насыщены острыми социальными проблемами и жестокими "картинками" общественно-семейного быта. {См.: наст. том, стр. 553--555, примеч. к стр. 219--222.} В главе "Великий инквизитор" затрагивались историко-философские и идейно-нравственные основы не только русской жизни, но и жизни всего европейского человечества. Значительное внимание в черновых набросках уделено обоснованию тезиса Ивана: "...истины нет, бога, т. е. того бога, которого ты (Христос, -- Ред.) проповедовал". Определяя идеи, которые следует развить в речах Инквизитора, Достоевский сделал для себя следующие заметки: "Что религия невместима для безмерного большинства людей, а потому не может быть названа религией любви, что приходил он лишь для избранных, для сильных и могучих, и что и те, претерпев крест его, не найдут ничего, что было обещано, точно так же как и он сам не нашел ничего после креста своего" (стр. 236). Во многих заметках варьировалась мысль предыдущей главы о несовершенстве мира: "Инквизитор: "Зачем нам там? Мы человечнее тебя. Мы любим землю -- Шиллер поет о радости, Иоанн Дамаскин. Чем куплена радость? Каким потоком крови, мучений, подлости и зверства, которых нельзя перенести?"". Тут же устами Инквизитора высказывался новый упрек богу: "Инквизитор: "Бог как купец. Я люблю человечество больше тебя"" (стр. 230). Увлечение, с которым Достоевский работал над обоснованием тезисов против созданного богом мира, отодвинув противостоящие им поучения старца Зосимы до следующей, шестой, книги, можно объяснить только тем, что многое, сказанное здесь устами Ивана, было близко самому автору романа.

11 июня 1879 г. Достоевский сообщил И. А. Любимову, что "третьего дня" он отправил в редакцию для июньского номера журнала окончание пятой книги. Характеризуя посланную рукопись, автор писал: "В ней закончено то, что "говорят уста гордо и богохульно". Современный отрицатель, из самых ярых, прямо объявляет себя за то, что советует дьявол, и утверждает, что ото вернее для счастья людей, чем Христос" (ср.: наст. изд., т. XIV, стр. 230-- 232).

Изложив в главах "Бунт" и "Великий инквизитор" идейно-теоретическую позицию Ивана, Достоевский перешел к наброскам "Иван и Смердяков (Сцена)" (стр. 238--241). Конспективные записи основных пунктов беседы Ивана со Смердяковым почти полностью нашли отражение в окончательном тексте. Заметки же, определявшие характер ночных раздумий Ивана, были позднее опущены. Вот как, например, Достоевский в рукописи передает воспоминания Ивана о разговоре со Смердяковым: "Сначала: "Он смеялся надо мной. Да, смеялся". А потом ночью вскакивает: "Уж не полагает ли, мерзавец, что мне приятно будет, что убьют отца? Да, это именно полагает!" (Фамильярность оскорбляет.)". Тут же Достоевский сделал помету: "Главное -- смутно, о главном не догадывается". Но далее следовали записи, намечающие ход саморазоблачений героя: "Черт возьми! А может, мне и в самом деле приятно, ха-ха. Уж не считает ли он меня в заговоре с Дмитрием?". Анализируя тайный смысл слов Смердякова, Иван ближе, чем в дефинитивном тексте, подходил к осознанию его преступного замысла: "Черт возьми, может быть, он-то и хочет убить?" (стр. 240). В романе вместо этого автор ограничивается указанием на ощущение вины, охватившее героя: "В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. "Прочь всё прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!" Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся. "Я подлец!" -- прошептал он про себя" (наст. изд., т. XIV, стр. 255).

Отправив в редакцию "Русского вестника" окончание книги "Pro и contra", Достоевский 11 июня 1879 г. писал Н. А. Любимову, что центральным событием следующей книги, которую он пришлет к 10 июля для июльской книжки журнала, явится "смерть старца Зосимы и его предсмертные беседы с друзьями".

Приступая к созданию шестой книги, автор намеревался, как он писал в цитированном письме, показать, что "чистый, идеальный христианин -- дело не отвлеченное, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее". Достоевский предвидел трудности в осуществлении этого своего замысла. И действительно, для июльского номера "Русского вестника" книга запоздала.

8 июля Достоевский писал Любимову: "По расстроившемуся здоровью мне безотлагательпо прописано съездить в Эмс на 6 недель лечения <...> Поездка работе не помешает, напротив, в Эмсе, в совершенном уединении, я еще свободнее, но об этом потом.

Главное же в том, что на нынешний месяц (на июльскую 7-ю книжку) я бы очень просил Вас не требовать от меня продолжения "Карамазовых". Оно почти готово, и, при некотором усилии, я бы мог выслать и в нынешнем месяце, но важное для меня в том, что эту будущую 6-ю книгу ("Pater Seraphicus", "Смерть старца") я считаю кульминационной точкой романа, а потому желалось бы отделать ее как можно лучше, просмотреть и почистить еще раз, а потому беру ее с собой в Эмс и из Эмса вышлю в редакцию "Русского вестника" не позже (ни в каком случае) 10--12 числа будущего августа...".

Предполагая, что шестая книга появится в "Русском вестнике" 31 августа, Достоевский тут же набрасывает план дальнейшего писания и печатания романа, как план этот виделся ему летом 1879 г.: "Затем последует 7-я книга на сентябрь и октябрь (по 2 1/2 листа на каждый месяц, вперед заявляю, что эффектна (я), и этой 7-й книгой закончится 2-я часть романа "Бр<атьев> Карамазовых".

И вот я теперь у самого главного пункта! В романе есть еще 3-я часть (не столь великая числом листов, как 2-я, но такого же объема, как и первая). Закончить же ее в нынешнем году я положительно не могу. Не рассчитал, принимаясь за роман, сил моего здоровья. Кроме того, работать стал гораздо медленнее и, наконец, смотрю на это сочинение мое строже, чем на все прежние: хочу, чтоб закончилось хорошо, а в нем есть мысль, которую хотелось бы провести как можно яснее. В ней суд и казнь и постановка одного из главнейших характеров, Ивана Карамазова. Одним словом, считаю долгом сообщить Вам и предложить на Ваше согласие следующее. После окончания 2-й части (в октябрьской книжке) я приостановлюсь до будущего года, до января, и 3-я часть появится в япварской книжке. Эта 3-я часть (в 10 или в И листов) будет закончена, а с нею вместе и роман, в январе, феврале и марте (никак не далее), а может быть даже в январе и в феврале. Но чтобы не было газетных (фельетонных) обвинений на "Русский вестник" (как при "Анне Карениной"), что редакция нарочно растягивает роман на несколько лет, я в октябрьской же книжке сего года, т. е. при окончании 2-й части, пришлю Вам мое письмо для напечатания в той же книжке, за моею подписью, в котором принесу извинение, что не мог кончить работу в этом году по нездоровью и что виноват в этом перед публикой выхожу один только я. Письмо прислано будет предварительно на Ваше рассмотрение".

Этот план Достоевский просил Любимова довести до сведения Каткова, чтобы получить его санкцию на печатание романа в течение двух лет и помещение в журнале письма-извещения об этом.