Большая часть книги "Русский инок" писалась в Старой Руссе, а заканчивалась она в Эмсе, куда Достоевский выехал во второй половине июля.
По первоначальному плану старец Зосима, по-видимому, сам должен был "записать" свои предсмертные поучения (ср. приведенные слова: "Жив и последнее слово записал" (стр. 230). В ходе обдумывания шестой книги Достоевский отказался от этого. Автор, очевидно, счел маловероятным, чтобы слабый и больной старец был бы в состоянии сам писать свое завещание, и поручил записать предсмертное слово Зосимы Алеше, добавив и прежде записанные им рассказы и поучения. Это решение было оправдано и традицией: известны многочисленные средневековые жизнеописания и поучения святителей, записанные их учениками. Поясняя в законченном тексте особенности записок Алеши, Достоевский писал: "Биографические сведения <...> обнимают лишь первую молодость старца. Из поучений же его и мнений сведено вместе, как бы в единое целое, сказанное, очевидно, в разные сроки и вследствие побуждений различных. Всё же то, что изречено было старцем собственно в спи последние часы жизни его, не определено в точности, а дано лишь понятие о духе и характере и сей беседы, если сопоставить с тем, что приведено в рукописи Алексея Федоровича из прежних поучений" (наст. изд., т. XIV, стр. 293--294).
В письме к Е. А. Штакеншнейдер, написанном 15 июня 1879 г., т. е. в пору обдумывания шестой книги "Карамазовых", говорится: "Болезнь и болезненное настроение лежат в корне самого нашего общества, и на того, кто сумеет это заметить и указать, -- общее негодование". Достоевский с сарказмом отмечал здесь же, что отрицавший реалистический характер его творчества Евг. Марков "печатает роман с особой претензией опровергнуть пессимистов и отыскать в нашем обществе здоровых людей и здоровое счастье. Ну, пусть его. Уж один замысел показывает дурака. Значит ничего не понимать в нашем обществе, коли так говорить!".
Предварительные наброски к книге шестой дают основание утверждать, что по первоначальному замыслу поучения Зосимы должны были включать страницы с критикой социального быта России. В опубликованном тексте Зосима касается проблемы социального неравенства главным образом в разделе "Нечто о господах и слугах и о том, возможно ли господам и слугам стать взаимно по духу братьями". В частности, Зосима с неодобрением отмечает здесь, что "наступает и в народе уединение: начинаются кулаки и мироеды", укоряет высшие сословия, которые "хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха" (там же, стр. 285--286). Гневно упоминает Зосима о десятилетних детях, работающих на фабриках (там же, стр. 286).
Прочитав главу "Бунт", К. П. Победоносцев писал Достоевскому 9 июня 1879 г.: "Жду теперь появления книжки "Рус<ского> вестника", чтобы знать окончание разговоров братьев Карамазовых о вере. Это очень сильная глава -- но зачем Вы так расписали детские истязания!" (ЛН, т. 15, стр. 138).
Достоевский не принял во внимание упрек Победоносцева и как бы в ответ на него привел пример жестокой эксплуатации, нравственного растления детей в условиях капитализирующейся России 1870-х годов, причем заставил об этом говорить "русского инока", оппонента Ивана.
В рукописных заметках состояние русского общества характеризовалось еще более резко. "Что же, нельзя не сознаться, в России мерзко", -- гласит одна из записей (стр. 250). В набросках текста поучений старца Зосимы неоднократно повторяется тезис: "Мир на другую дорогу вышел", уклонившись от праведного пути любви и всепрощения (стр. 245, 247, 249). "Не может быть, чтобы мир стоял для 1/10-й доли людей", -- гласит другая запись (стр. 243).
Имея, очевидно, в виду оппонентов, которые "закричат": "Таков ли Русский инок, как сметь ставить его на такой пьедестал?" (письмо к Н. А. Любимову 7(19) августа 1879 г.), Достоевский предполагал устами Зосимы обосновать возможность реального существования идеального монаха, о чем свидетельствует следующая запись: "У нас и прежде всегда из монастырей деятели народные выходили, отчего не может быть и теперь?" (стр. 250). Но рядом в подготовительных заметках сохранились и резкие отзывы о священнослужителях и их положении в пореформенной России: "Вопят духовные, что мало доходу <...> Что теперь для народа священник? Святое лицо, когда он во храме или у тайн. А дома у себя -- он для народа стяжатель. Так нельзя жить. И веры не убережешь, пожалуй. Устанет народ веровать, воистину так. Что за слова Христовы без примера. А ты и слова-то Христовы ему за деньги продаешь" (стр. 253). И в другом месте: "...никто не исполнен такого матерьялизма, как духовное сословие" (стр. 249). Судя по рукописным наброскам, Достоевский собирался ввести в поучения Зосимы сомнение в возможности церкви в том виде, в каком она существовала в тогдашней России, выполнить свою миссию: "Правду ли говорят маловерные, что не от попов спасение, что вне храма спасение? Может, и правда. Страшно сие" (стр. 253; ср.: наст. изд., т. XIV, стр. 265).
Поучения старца Зосимы названы в письме к Любимову от 11 июня 1879 г. "предсмертными беседами с друзьями", может быть, не без скрытого намека на название книги "Выбранные места из переписки с друзьями". 4 ноября 1880 г. Достоевский писал И. С. Аксакову: "Ваш тезис мне о тоне распространения в обществе святых вещей, т. е. без исступления и ругательств, не выходит у меня из головы. Ругательств, разумеется, не надо, но возможно ли быть не самим собою, не искренним? Каков я есмь, таким меня и принимайте, вот бы как я смотрел на читателей. Заволакиваться в облака величия (тон Гоголя, например, в "Переписке с друзьями") -- есть неискренность, а неискренность даже самый неопытный читатель узнает чутьем". Тем не менее в рукописных материалах есть ряд тезисов, близких к проблемам, волновавшим в свое время Гоголя. На одной из страниц Достоевский записал: "Надо Россию знать. 1/10-я только. Сколько грехов. Мать избил, и догадался я, что весь мир на другую дорогу вышел" (стр. 245). Аналогичные записи были сделаны и на других страницах: "Нельзя сказать: "Простите". И вот на этом на одном уже видно, как неправильно устроен мир, на другую дорогу вышел"; "Мир на другую дорогу вышел, а тут чего: только люби друг друга, и всё сейчас сделается" и пр. (стр. 247, 253; ср.: Гоголь, т. VIII, стр. 400--401 и др.).
И Гоголь и Достоевский, проповедуя идею нравственного перерождения личности, отдавали себе отчет в том, что "всё общество", "весь мир" уклонились от "прямой дороги", другими словами, отмечали пороки не только отдельной личности, но и всего общества в целом. {Ср., например, у Гоголя: "Наши комики двигнулись общественной причиной, а не собственной, восстали не противу одного лица, но против целого множества злоупотреблений, против уклонения всего общества от прямой дороги" (Гоголь, т. VIII, стр. 400).} Достоевский писал об этом в записной тетради 1876--1877 гг.: "О, и Гоголь думал, что понятия зависят от людей (кара грядущего закона), но с самого появления "Ревизора" всем хотя и смутно, но как-то сказалось, что беда тут не от людей, не от единиц, что добродетельный городничий вместо Сквозника ничего не изменит".