В "Выбранных местах из переписки с друзьями" Гоголь противопоставлял Россию Западной Европе. Он утверждал, что "есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе" и что "еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними <...> Знаю я твердо <...> У нас прежде чем во всякой другой земле воспразднуется светлое воскресение Христово" (Гоголь, т. VIII, стр. 417--418). Близкие к этим мысли неоднократно высказывал и Достоевский. {Совпадение некоторых идей "Дневника писателя" Достоевского с "Выбранными местами из переписки с друзьями" Гоголя было отмечено Л. П. Гроссманом (см.: Библиотека, стр. 76--77, 127).} Этой идеей проникнуты и поучения Зосимы. Например: "Самообладание, самопобеждение, труд. Мы, монастыри, -- образ того. Напротив, в мире теперь: развивай свои потребности, пользуйся всем", "Неверующий у нас в России ничего не сделает", "Легче христианство, чем ваше (социализм)", "Мечтают об алюминиевых колоннах..." (стр. 243, 245, 250). Перечисленные темы в большей или меньшей степени были развиты в шестой книге "Братьев Карамазовых", хотя текстуальных совпадений с приведенными записями там нет: идеи Достоевского выражены в шестой книге романа "словами Старца" (стр. 243). Об этом автор писал 7(19) августа 1879 г. Любимову: "...многие из поучений моего старца Зосимы (или, лучше сказать, способ их выражения) принадлежат лицу его, т. е. художественному изображению его. Я же хоть и вполне тех же мыслей, какие и он выражает, но если б лично от себя выражал их, то выразил бы их в другой форме и другим языком. Он же не мог ни другим языком, ни в другом духе выразиться, как в том, который я придал ему. Иначе не создалось бы художественного лица. Таковы, например, рассуждения старца о том: что есть инок, или о слугах и господах, или о том, можно ли быть судьею другого человека и проч. <...> при глубоком смирении надежды беспредельные, наивные о будущем России, о нравственном и даже политическом ее предназначении".
Свои наставления Зосима подкрепляет поучительными историями, почерпнутыми им из жизни. Такова вставная новелла "Таинственный посетитель". Судя по предварительным наброскам, таких новелл должно было быть больше. Сохранились записи, касающиеся истории девушки-утопленницы, не захотевшей просить милостыню из гордости, -- ей "красота мешала". О причинах трагической гибели девушки говорится: "Кто же, как не город, виноват? Кажется, так. Но город -- значит, другие. Кто же, как не ты, виноват -- вот где правда". Намечена тема и другого рассказа -- о солдате: "Воспоминание о чтении Библии. Умирающий солдат. Ходил просить прощения к одной женщине" (стр. 253, 245).
25 июля (6 августа) 1879 г. Достоевский обещал Любимову выслать шестую книгу в начале августа, так чтобы 10--12 августа посылка была уже в редакции. Однако отправлена в редакцию из Эмса она была несколько позднее -- 7(19) августа 1879 г., о чем в тот же день Достоевский сообщил Любимову: "Спешу выслать Вам при сем книгу шестую "Карамазовых", всю, для напечатать в 8-й (августовской) книге "Русского вестника". Назвал эту 6-ю книгу "Русский инок" -- название дерзкое и вызывающее <...> Я же считаю, что против действительности не погрешил: не только как идеал справедливо, по и как действительность справедливо.
Не знаю только, удалось ли мне. Сам считаю, что и 1/10-й доли не удалось того выразить, что хотел".
Отсылая шестую книгу, Достоевский сообщил Любимову, что седьмая, объемом в 4 печатных листа, будет называться "Грушенька". Предполагая ею заключить вторую часть романа, Достоевский писал: "... с окончанием этой 2-й части, восполнится совершенно дух и смысл романа. Если не удастся, то моя вина как художника". Достоевский отдавал себе отчет, что "2-я часть выйдет таким образом как бы несоразмерно длинна. Но что было делать, так пришлось", -- добавил он. Автор намеревался напечатать седьмую книгу в двух номерах журнала, сентябрьском и октябрьском. Считая возможным разделить ее на две части, Достоевский писал Любимову: "... в этой книге два отдельные эпизода, как бы две отдельные повести".
Работа над седьмой книгой началась в середине августа в Эмсе. 16(28) августа 1879 г. Достоевский сообщал жене: "Сел писать роман и шипу, но шипу мало, буквально некогда <...> К приезду моему (3-го или 4-го сентября) дай бог, чтоб привезть половину на сентябрьский-то помер, а остальную половину сяду дописывать на другой же день по приезде, ничего не отдыхая. А между тем работа должна быть чистая, щегольская, ювелирская. Это самые важные главы и должны установить в публике мнение о романе".
Вернувшись в Старую Руссу в начале сентября, Достоевский все еще предполагал печатать седьмую книгу в сентябрьском и октябрьском номерах журнала. 8 сентября, по возвращении из Эмса, он писал Любимову: "Я воротился в Старую Руссу, но так был изломан дорогой, что сел продолжать работу (на сентябр<ьский> No) только третьего дня. Пишу Вам теперь с тем лишь, чтоб уведомить Вас, что на этот No принужден буду сильнейшим образом опоздать присылкою продолжения романа, т. е. получится в редакции всё (для сентябр<ьского> No) не ранее как между 15 и 20 числами сентября (зато уж никак не позже). Торопиться же слишком я не могу, хотя бы и хотел, ибо предстоит закончить сцену из капитальнейших в целом романе и хочется сделать сколь возможно лучше. Таким образом я в крайнем беспокойстве, не зная наверно: опоздаю я теперь до невозможности напечатать (с моим сроком от 15 до 20) или еще нет! Величиною всё будет в 2 1/2 печатных листа, кажется, не более -- отдельная и законченная сцена, или, лучше сказать, эпизод. Мне бы чрезвычайно, чрезвычайно желалось, чтобы появилось в сентябре. Само собой разумеется, что корректур я уже ждать не буду, а по примеру августовского No (за корректуру которого довольно тщательную изъявляю Вам полнейшую мою благодарность) попрошу продержать имеющее быть прислано продолжение так же тщательно, как и августовский отрывок. Обещаю не опаздывать впоследствии так ужасно. Во всяком случае, считал нужным написать Вам всё это, чтоб уведомить. Весьма может быть, что пришлю гораздо раньше 20-го, я взял нарочно самый отдаленный срок".
Указывая, что седьмая книга, предварительно названная "Грушенька", будет состоять из двух "отдельных повестей", Достоевский, вероятно, имел в виду события, описанные им в двух книгах: "Алеша" (книга седьмая) и "Митя" (книга восьмая) (см.: Д, Письма, т. IV, стр. 388, комментарий А. С. Долинина). Окончательный состав седьмой книги определился между 8 и 16 сентября, т. е. к моменту отправки большей части рукописи в редакцию "Русского вестника". В седьмой книге был оставлен только первый "эпизод", в соответствии с чем и объем ее уменьшился до 2 1/2 листов. 16 сентября 1879 г. Достоевский писал Любимову: "Вместе с сим высылаю <...> книгу седьмую "Карамазовых", для сентябрьской книги, в числе 41 полулистка. В этой книге четыре главы: три высылаю, а 4-ю вышлю через два дня <...> В этой 4-и главе всего будет 4 страницы печатных, но она важнейшая и заключительная <...> Последняя глава (которую вышлю) "Кана Галилейская" -- самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе".
Рукописные материалы, намечающие уже почти все темы седьмой книги, были обозначены Достоевским "Глава "Грушенька"" (стр. 254). Окончательное название книги "Алеша" было дано ей не только потому, что этот герой является в ней центральным, но, очевидно, из-за того, что именно в этот момент работы Достоевский решил посвятить каждому из братьев особую книгу: за седьмой последовала восьмая -- "Митя", а одиннадцатая соответственно получила название "Брат Иван Федорович".
Сохранившиеся наброски седьмой книги, как правило, носят предварительный характер. Достоевский возвращался в них к одним и тем же темам по нескольку раз, меняя последовательность эпизодов и уточняя реплики персонажей. Почти все рукописные заметки получили развитие в романе, за исключением тех, которые относятся к характеристике Ракитина. Достоевский, очевидно, не сразу определил идейно-художественную функцию этого персонажа. Судя по черновым наброскам, автор предполагал сделать Ракитина побратимом Алеши и придать их спорам более резко выраженный идеологический характер. Об этом свидетельствуют записи: "Главное, Ракитину досадно было, что Алеша молчит и с ним не спорит. Крестами поменялись"; "А Ракитин пустился говорить: "Без религии всё сделать, просвещение. Люди всё гуманнее делаются. Просвещенные гуманнее непросвещенных. {В пору обдумывания восьмой книги романа Достоевский близкое суждение намеревался вложить в уста одного из поляков: "Поляки: "Русский народ не может быть добр, потому что не цивилизован"" (стр. 285),} Религия дорого стоит. Ты бы хоть Бокля прочел. А мы ее уничтожим""; "Алеша: "Да этого народ не позволит". "Что ж, истребить народ, сократить его, молчать его заставить. Потому что европейское просвещение выше народа..." (помолчал). "Нет, видно, крепостное-то право не исчезло", -- промолвил Алеша" (стр. 261).