Как следует из приведенных реплик, Ракитин и Алеша в споре должны были коснуться проблем, активно обсуждавшихся в 1860-х годах. Аргументы Ракитина -- апелляция к Боклю, призыв "истребить народ" -- уже вызвали в свое время возражения Достоевского в публицистических статьях 1860-х годов, "Записках из подполья" (1864), "Крокодиле" (1865) (см. об этом стр. 615; ср. также: В. С. Дороватовская-Любимова. Достоевский и шестидесятники. В кн.: Достоевский. М., 1928, стр. 13--19).

Здесь же, в черновых набросках, отмечены корыстные побуждения Ракитина: "А если уж всё сказать, он связывался, надеясь, что Алеша имеет в монастыре силу", "Без цели (выгодной) ничего не делал" (стр. 262, 265).

В письме к Любимову от 16 сентября 1879 г., высылая в редакцию седьмую книгу "Карамазовых", автор сообщал, что восьмая книга, которую он намеревался напечатать полностью в октябрьском номере, завершит вторую часть романа, после чего будет сделан перерыв в печатании. Предполагалось, очевидно, что в этой книге будет изложена вторая из двух "отдельных повестей", входившая по предварительному плану в седьмую книгу. В ходе работы содержание этой "повести" значительно расширилось. 8 октября Достоевский сообщал, что "принужден опоздать". К этому времени Достоевскому стало ясно, что в октябрьском номере "Русского вестника" он сможет напечатать только часть восьмой книги. "Вышлю опять от 2 1/2 до 3 печатн<ых> листов, -- почти ровно столько же, как и на сентябрьскую книгу. Дело в том, что работа для меня трудная и хотелось бы отделать по возможности лучше". Хотя вторая часть романа к этому времени состояла уже из пяти книг (вместо трех по первоначальному плану), Достоевский не отказался от прежнего деления на три части. В том же письме к Любимову он пояснял: "...в октябрьской книге не закончится еще то, что определено мною закончить в нынешнем году, но доставлю еще и на ноябрьскую книгу "Русского вестника" и тогда уже пришлю и то письмо <...> насчет объяснения с публикой о последней части "Карамазовых", которую я, по оплошности моей, принужден перевесть на будущий год". В следующем письме к Любимову от 16 ноября Достоевский разъяснял причину задержки: "Во всей этой 8-й книге появилось вдруг много совсем новых лиц, и хоть мельком, но каждое надо было очертить в возможной полноте, а потому книга эта вышла больше, чем у меня первоначально было намечено, и взяла больше и времени...".

Сохранившиеся рукописные наброски к восьмой книге "Митя", как правило, отражают первоначальную стадию работы. Намечая ход событий, отдельные темы разговоров, реплики героев, Достоевский еще не группировал заметки эти вокруг определенных глав: они относятся ко всей книге в целом, а иногда выходят даже за ее пределы. Некоторые наброски свидетельствуют, что Достоевский одновременно обдумывал заключительные главы восьмой и девятую книгу (см. стр. 285--288). Большинство заметок к восьмой книге использованы в романе.

Наиболее полно рукописные источники сохранились к главе III "Золотые припеки". До нас дошли не только ее предварительные конспекты, но и запись текста, близкого к окончательному (см. стр. 269--270). К главе IV, "В темноте", рукописные заметки не сохранились, если не считать наброска: ""Как ты отсюда попал<а>? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу". "Это он про деньги", -- подумал Митя, и в сердце его вдруг закипела нестерпимая, невозможная злоба.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В это время Григорий Васильич был глубоко пьян" (стр. 268).

Несмотря на предварительный характер записи, Достоевский уже здесь пометил, что после сообщения о злобе, охватившей Митю, будет следовать строка отточий, обозначающая кульминационный пункт романа. В законченном авторском тексте за строкой отточий идет, однако, другая фраза: "Бог, как сам Митя говорил потом, сторожил меня..." (наст. изд., т. XIV, стр. 355). Очевидно, что этот новый вариант возник после того, как Достоевский принял решение посвятить особую книгу "предварительному следствию", где Митя говорит: "...слезы ли чьи, мать ли моя умолила бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение -- не знаю, но черт был побежден. Я бросился от окна и побежал к забору..." (там же, стр. 425--426). Эти слова и имеет в виду повествователь в первой фразе после строки отточии. Таким образом, в качестве кульминационного пункта в законченном тексте романа обозначен момент, когда в душе Митп "черт был побежден".

Знаменательна также в рукописи ремарка автора, разъясняющая суть отношения Грушеньки к Мите: "Прельстилась Митей, что уступил ее бесспорно законному (а сам завтра пулю в лоб)" (стр. 285). В соответствии с этим в окончательном тексте сцен Грушеньки с Митей подчеркивается нравственная основа их любви.

Готовясь писать восьмую книгу, в которой значительное место отведено разговорам поляков (не желавших изъясняться по-русски), Достоевский выписал в русской транскрипции необходимые ему польские выражения, рядом приведя перевод (см. стр. 276--280).