<...> Хохлакова: "О, боже! вы мне даете идею: ведь он меня мог убить!" "Ну, вас-то он бы не убил".-- "Убивал! Убивал!" Записочку к исправнику: "Денег я никогда не давала"" (стр. 298--299).
Таким образом, увеличение в ходе работы объема девятой книги следует объяснить не введением в нее новых эпизодов, а более детальным изображением намеченных ранее фактов и событий.
В связи с этим 8 декабря 1879 г. Достоевский писал Любимову: "Опять я выхожу до крайности виноватым перед Вами и перед "Русским вестником": обещанную столь утвердительно девятую книгу "Карамазовых" на декабрь -- я не могу прислать в декабре. Причина та -- что я заработался до болезни, что тема книги (предварительное следствие) удлинилась и усложнилась, а главное, главное, -- что эта книга выходит одна из важнейших для меня в романе и требует (я вижу это) такой тщательной отделки, что если б я понатужился и скомкал, то повредил бы себе как писателю и теперь, и навеки. Да и идея моего романа слишком бы пострадала, а она мне дорога. Роман читают всюду, пишут мне письма, читает молодежь, читают в высшем обществе, в литературе ругают или хвалят, и никогда еще, по произведенному кругом впечатлению, я не имел такого успеха. Вот почему и хочется кончить дело хорошо.
А потому простите меня, если можете. Эту девятую книгу я пришлю Вам на январский No <...> Девятая книга эта закончит три части "Карамазовых". Четвертую же часть напечатаю в будущем году, начав с мартовской книги (то есть пропустив февральскую). Этот перерыв мне решительно необходим. Зато кончу уже без промежутков.
Тем не менее я решительно прошу Вас, многоуважаемый Николай Алексеевич, напечатать в декабрьской теперешней книжке "Русского вестника" мое письмо в редакцию, о котором я писал Вам еще прежде. Письмо это пришлю Вам около 14-го декабря, то есть в этот день, может быть, и получите. В газетах я уже сам читал раза три обвинения и инсинуации на редакцию "Русского вестника" в том, что она нарочно (для каких-то причин непонятных) растягивает романы (Льва Толстого и мой) на два года. В письме моем я именно объявляю, что виноват один я в том, что обещал кончить роман в один год и оттянул на другой, и что от редакции "Русского) вестника" видел лишь самое деликатное и просвещенное к себе внимание как к писателю. (Это в ответ и на другие инсинуации.) Постараюсь написать прилично и убедительно (пройдет через Вашу цензуру.) Вместе с тем объявлю в письме: как и когда я намерен продолжать роман. Может быть, кстати, скажу несколько слов об идее романа для читателей; но не знаю еще. Вообще постараюсь не написать лишнего. По моему соображению, это письмо совершенно необходимо напечатать в декабрьской книжке, главное, для меня необходимо, это дело моей совести".
12 декабря обещанное "Письмо к издателю "Русского вестника"" было выслано Достоевским Любимову, где оно появилось в декабрьской книжке 1879 г. вместе с восьмой книгой "Карамазовых". Вот текст этого письма, которым автор объяснял задержку окончания романа и перенос его печатания на 1880 г.: "В начале нынешнего года, начиная печатать в "Русском вестнике" мой роман "Братья Карамазовы", я, помню это, дал Вам твердое обещание окончить его в этом же году. Но я рассчитывал на прежние мои силы и на прежнее здоровье и вполне был убежден, что данное обещание сдержу. К моему несчастью, случилось иначе: я успел написать лишь часть моего романа, а окончание его принужден перенести в будущий 1880-й год. Даже и теперь для декабрьской книжки не успел выслать в редакцию ничего и девятую книгу моего рассказа принужден отложить на январский нумер "Русского вестника" будущего года, тогда как еще месяц тому уверенно обещал редакции закончить эту девятую книгу в декабре. И вот вместо нее посылаю Вам лишь это письмо, которое и прошу убедительно напечатать в уважаемом Вашем журнале. Это письмо -- дело моей совести: пусть обвинения за неоконченный роман, если будут они, падут лишь на одного меня, а не коснутся редакции "Русского вестника", которую, если и мог бы чем упрекнуть в данном случае иной обвинитель, то разве в чрезвычайной деликатности ко мне как к писателю и в постоянной терпеливой снисходительности к моему ослабевшему здоровью.
Кстати, пользуюсь случаем, чтоб исправить одну мою ошибку, вернее, простой недосмотр. Роман мой "Братья Карамазовы" я пишу "книгами". Вторая часть романа началась с четвертой книги. Когда же закончилась шестая книга, я забыл обозначить, что этою шестою книгой окончилась вторая часть романа. Таким образом, третью часть надо считать с седьмой книги, а заключится эта третья часть именно тою девятою книгой, которая предназначалась на декабрьский нумер "Русского вестника" и которую обещаю теперь выслать непременно на январский нумер будущего года. Так что на будущий год останется лишь четвертая и последняя часть романа, которую и попрошу Вас начать печатать с мартовской (третьей) книги "Русского вестника". Этот перерыв в один месяц мне опять необходим всё по тон же причине: по слабому моему здоровью, хотя и надеюсь, начав с мартовской книжки, окончить роман уже без перерывов".
Обдумывая "Письмо к издателю "Русского вестника"", Достоевский намеревался ответить в нем, как видно из чернового варианта, некоторым из своих критиков. В. Л. Комарович установил, что писатель хотел, в частности, отвести упреки M. E. Салтыкова-Щедрина и рецензента "Молвы", обвинявшего автора в мистицизме и искаженном, "эпилептически судорожном" восприятии действительности (см.: Die Urgestalt, стр. 517--522; Борщевский, стр. 323--335). Имея в виду общую концепцию романа, Достоевский обращался к критикам и читателям со следующим разъяснением: "Совокупите все эти четыре характера -- и вы получите, хоть уменьшенное в тысячную долю, изображение нашей современной действительности, нашей современной интеллигентной России. Вот почему столь важна для меня задача моя". В печатном тексте двенадцатой книги (глава VI, "Речь прокурора. Характеристика") Ипполит Кириллович развивает эту мысль: "В самом деле, -- продолжал он, -- что такое это семейство Карамазовых, заслужившее вдруг такую печальную известность по всей даже России? Может быть, я слишком преувеличиваю, но мне кажется, что в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие основные элементы нашего современного интеллигентного общества -- о, не все элементы, да и мелькнуло лишь в микроскопическом виде, "как солнце в малой капле вод", но всё же нечто отразилось, всё же нечто сказалось" (стр. 125).
Существенно в том же черновике письма полемическое суждение Достоевского о философской концепции романа, перекликающееся с его суждениями о реализме в период писания "Идиота", "Бесов" и "Подростка": "Инквизитор (Иван холоден.) Такие концепции, как билет обратно и Великий инквизитор, пахнут эпилепсией, мучительными ночами. А, скажут, сами сознались, что эпилепсией; да коли такие люди есть, то как же их не описывать? Да разве их мало, оглянитесь кругом, господа, эти взрывы -- да вы после этого ничего не понимаете в современной действительности и не хотите понимать, а это уже хуже всего".
Намерение Достоевского вступить до завершения романа в полемику с критиками "Братьев Карамазовых" не было им осуществлено, в связи с чем он писал Любимову 12 декабря 1879 г.: "Я хотел было прибавить <...> некоторые разъяснения идеи романа для косвенного ответа на некоторые критики, не называя никого. Но, размыслив, нахожу, что это будет рано, надеясь на то, что по окончании романа Вы уделите мне местечко в "Русском) вестнике" для этих разъяснений и ответов, которые, может быть, я и напишу, если к тому времени не раздумаю".