Работа над девятой книгой началась в конце ноября 1879 г. Однако некоторые ее эпизоды обдумывались раньше. Так, например, рядом с текстом заключительной главы восьмой книги, близким к окончательному, находятся наброски фраз, относящихся к допросу Мити (см. стр. 294, а также стр. 291 и др.).
"
Глава 1" девятой книги не вместила "рассказ" о событиях, предшествовавших допросу Мити, и Достоевский разбил ее на две: "Начало карьеры чиновника Перхотина" и "Тревога". В то же время некоторые из эпизодов, которые, судя по рукописным заметкам, были задуманы для девятой книги, автор отбросил. Так, предполагалось, что после завершения предварительного следствия Митю увезли и должностные лица "славно позавтракали", обсуждая во время завтрака обстоятельства расследуемого дела. {Намек на то, что такая сцена планировалась, можно усмотреть в окончательном тексте. Повествователь в конце главы VII сообщает: "Порешили, что если есть готовый чай внизу
<...> то выпить по стаканчику <...> Настоящий же чай и "закусочку" отложить до более свободного часа" (наст. изд., т. XIV, стр. 449).} При этом прокурор говорил о Мите: "Очень может быть, что он убил старика нечаянно в великом гневе". В ответ Михаил Макарович замечал: "А все-таки жаль природу человеческую". В последующих набросках прокурор доказывает, что Митя совершил убийство обдуманно: "Разговор после увоза Мити. Прокурор: "Дверь -- факт подавляющий. Он ведь что думал? Он думал, что Григорий, бросившись за ним, авось не видел, что дверь отворена. Тогда легко подвесть, что Смердяков. Как узнал -- весь осовел. О, он боролся хитро"" (стр. 292, 299). Последующие записи раскрывали подоплеку стремлений прокурора и "шалуна"-следователя, юриста новейшего направления: "След<ователь>: "Но интересное дельце, прокурор, на всю Россию можно блеснуть (хи-хи)". Прокурор: "Я полагаю, что у него может явиться рука, выпишут защитника -- Миусов, эта Вершонская..." Следователь): "Да, но вы их раздавите, Иннокентий Семенович, -- надо служить истине, общему делу" (и т. д. Щедрин, кн. Урусов). Следователь: "О, вы поставите дело, Иннокентий Кириллыч, предчувствую: это будет филигранная работа, и мы здесь, в нашем захолустье, -- блеснем-с! Хоть самого Фетюковича, аблаката из Петербурга, присылай -- мы их здесь раздавим-с". "Ну почему же в захолустье..." -- "О, патриот!" Следователь): "Так и должно, так и должно, Михаил Макарыч, я уважаю, как я ни молод, а я эти порывы патриотизма ценю-с и уважаю искренно, было бы вам известно". "Да вы прекрасный молодой человек, только..." -- "Что?" -- "Шалун". -- "Хи-хе-хи. Ах да, кстати, эта особа..." -- и убегает к Грушеньке: шалун" (стр. 304).
А. С. Долинин справедливо заметил, что в этом не вошедшем в роман эпизоде намечалось разоблачение государственного суда, близкое к созданному десятилетием позже в "Воскресении" Л. Н. Толстого (см.: Д, Материалы и исследования, стр. 385).
Некоторыми набросками, сделанными для главы I, Достоевский воспользовался в главе II, где даны характеристики должностных лиц, прибывших в Мокрое. Неутоленное честолюбие Ипполита Кирилловича, его тайные надежды, связанные с процессом, характеризуют слова: "Неожиданное дело Карамазовых об отцеубийстве как бы встряхнуло его всего: "Дело такое, что всей России могло стать известно"" (наст. изд., т. XIV, стр. 407--408). Заметка: "Следователь: "Браво, прокурор (сердцеведец вы!). Ну, а покупка вина и гостинцев?" Завился" (стр. 304) --также использована и главе II. Обсуждая поведение Мити, закупившего вина и закусок, чтобы отвезти их в Мокрое, прокурор здесь говорит: "Помните того парня, господа, что убил купца Олсуфьева, ограбил на полторы тысячи и тотчас же пошел, завился, а потом, не припрятав даже хорошенько денег, тоже почти в руках неся, отправился к девицам" (наст. изд., т. XIV, стр. 411). Конспективные записи, которые содержат анализ обстоятельств убийства, данный прокурором с претензией на проникновение в психологию убийцы, впоследствии легли в основу обвинительной речи на суде (см. записи "Прокурор излагает душу Мити..." и т. д. -- стр. 303).
Девятая книга построена на контрастных сопоставлениях внешних и внутренних скрытых свойств участников следствия. Достоевский стремился, в частности, обнаружить несостоятельность судебно-следственной психологии, которая есть не что иное, как "палка о двух концах". И прокурор и следователь не только не поняли естественного и искреннего поведения Мити, который находился накануне великого нравственного перелома, но и ложно истолковали его признания. "Подлинный Дмитрий остался вне их суда (он сам себя будет судить)", -- справедливо заметил M. M. Бахтин. { Бахтин, стр. 105.} В ходе следствия, сталкиваясь с мертвой неподвижностью "психологических законов" и схем, на которые опираются должностные лица, Митя "очищается сердцем и совестью". По аналогии с народно-христианскими представлениями, согласно которым душа на пути в рай проходит через различные "мытарства", Достоевский назвал главы, посвященные допросу Мити, "Хождение души по мытарствам" (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 412, 419 и 425).
Внутреннему перерождению Мити, разбудившему в нем страстное сострадание ко всем несчастным, Достоевский придавал такое же значение, как и приобщению Алеши к истине старца Зосимы. Имея в виду Митю, Достоевский сделал помету для себя: "Начало очищения духовного (патетически, как и главу "Кана Галилейская")" (стр. 297). В дефинитивном тексте аналогия между кульминационными моментами нравственного становления обоих героев усугублена: возрождение к новой жизни, к деятельному добру во имя того, "чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая мать днти, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого" (наст. изд., т. XIV, стр. 457), Митя ощущает, как и Алеша, во сне. В преследующих спящего Митю видениях в третий раз в романе возникает образ страдающего ребенка. Образ этот возникал в произведениях Достоевского на протяжении всего его творческого пути (см. там же, т. II, стр. 470, 484). Мите же, очевидно, приснилось то же "дитё" и та же "иссохшая мать", о которых автор "Братьев Карамазовых" уже напоминал в рассказе "Мальчик у Христа на елке" и в набросках к § I главы 3 "Дневника писателя" за 1876 г. (январь), имея в виду жертвы голода в поволжских деревнях. Сочувственно высказываясь об образовании "Общества покровительства животным", Достоевский отмечал здесь, что мужичку такое общество пока покажется непонятным, "может быть, даже смешным, что всего хуже. А на случай поймет, то укажет вам на своих самарских ребятишек, умерших с голоду у иссохших грудей матерей их...".
Об ориентации на нравственные и художественные идеалы русского народа свидетельствуют такие записи, как восклицание Мити: "Горе мое, горе -- вырвалось бежать" (см. ниже, примеч. к стр. 301). Попавший в беду Митя Карамазов ассоциируется у Достоевского с "добрым молодцем", которого преследовало Горе, -- героем древнерусской "Повести о Горе и Злочастии" XVII в.
Среди заметок к девятой книге есть записи вопросов, касающихся процессуальной стороны ведения следствия, ответы на которые Достоевский, вероятно, хотел получить от юриста. Например: "Присягают ли свидетели? Может ли прокурор открывать подсудимому факты следствия, нап<ример> допрос Григория?" (стр. 300) и др. Из письма к Любимову от 16 ноября 1879 г. известно, что Достоевский по всем тонкостям юриспруденции советовался "с одним прокурором (большим практиком)" (т. е. упомянутым выше А. А. Штакеншнейдером). Этому же "бывшему (провинциальному) прокурору" Достоевский читал и законченный текст девятой книги, "...чтоб не случилось какой важной ошибки или абсурда в изложении "Предварительного следствия"", хотя, как сообщил Достоевский Любимову 8 января 1880 г., он и ранее, когда писал ее, все время советовался "с этим же прокурором". А. А. Штакеншнейдер в середине 1870-х годов был прокурором Изюмского окружного суда. Достоевский встречался с ним у его сестры Е. А. Штакеншнейдер, салон которой он посещал в период работы над "Братьями Карамазовыми" (см.: Е. А. Штакеншнейдер. Дневники и записки (1854--1886). Изд. "Academia", M.--Л., 1934, стр. 423--441). В одном из писем к Е. А. Шаакеншнейдер (от 17 июля 1880 г.) Достоевский назвал ее брата "дорогой мой сотрудник". {В цитированном письме Адриан Андреевич назван Достоевским ошибочно Андреем Андреевичем; разъяснения H. H. Страхова по этому поводу см.: РА, 1892, т. III, No 12, стр. 478. А. Г. Достоевская в своих воспоминаниях пишет, что с Адринаом Андреевичем Штакеншнейдером, как с талантливым юристом, Федор Михайлович советовался во всех тех случаях, когда дело касалось порядков судебного мира, и ему Федор Михайлович обязан тем, что в "Братьях Карамазовых" все подробности процесса Мити Карамазова были до того точны, что самый злостный критик (а таких было немало) не мог бы найти каких-либо упущений или неточностей" (Достоевская, А. Г. Воспоминания, стр. 354--355).}