Как уже было сказано выше, глава IX одиннадцатой книги "Черт. Кошмар Ивана Федоровича" не была предусмотрена первоначальным планом. 10 августа 1880 г. Достоевский писал Любимову: "Хоть и сам считаю, что эта 9-я глава могла бы и не быть, но писал я ее почему-то с удовольствием и сам отнюдь от нее не отрекаюсь".
Задумав ввести в роман сцену с чертом, Достоевский стремился мотивировать появление черта в ходе повествования реалистически, о чем он сообщил Любимову 10 августа 1880 г. (см. стр. 449). Еще ранее в письме к 10. Ф. Абаза от 15 июня 1880 г. Достоевский писал: "...фантастическое в искусстве имеет предел и правила. Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему. Пушкин, давший нам почти все формы искусства, написал "Пиковую даму" -- верх искусства фантастического". То, что говорит Достоевский далее в этом письме о восприятии читателем пушкинского Германна, имеет прямое отношение к Ивану Карамазову и черту: "...вы верите, что Германн действительно имел видение, и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем в конце повести, то есть прочтя ее, Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов. (NB. Спиритизм и учения его.) Вот это искусство!".
Характерно, что в рукописных набросках, сделанных в ночь с 16 на 17 июня, т. е. на следующий день после того, как было написано цитировавшееся выше письмо, Достоевский обозначил детали, которые должны были придать образу "реалистичность": "Сатана (бородавка и проч.)"; "Сатана ("Становлюсь суеверен")" (стр. 326). Аналогичные записи имеются и на других страницах. Например: "Сатана входит и садится (седой старик, бородавка)" или "Сатана иногда покашливал (реализм, бородавка)". Достоевский наделил своего черта предрассудками и суеверием и в то же время заставил его привить оспу. Все эти мелкие и "прозаические" штрихи к художественному образу черта были обдуманы заранее (стр. 320, 334). В то же время среди рукописных набросков находим следующую запись: "Иван бьет его (черта, -- Ред.), а тот очутывается на разных стульях" (стр. 321). В окончательный текст этот эпизод не попал. Вероятно, Достоевский исключил его как "неправдоподобный".
В сохранившихся рукописях к одиннадцатой книге романа в конспекте монолога черта несколько раз упомянуто "Слово": "После Слова и всего"; "Вот веришь, я этак иногда что-нибудь выдумаю, вот о Слове, например..." и "Я был притом, когда Слово" (стр. 337, 338). Близкая к последней заметке фраза есть и в законченном тексте (см. стр. 82), две же первых наводят на мысль, что рассуждения черта по поводу "Слова" могли затрагивать и более широкие теологические и философские проблемы. По-видимому, черт должен был, по авторскому намерению, толковать первые строки "Евангелия от Иоанна": "Вначале было Слово, и Слово было у бога, и Слово было бог <...> Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть".
Этот евангельский стих пытался переосмыслить Фауст Гете, переводя Новый завет (сцена "Рабочая комната Фауста"):
Написано: "Вначале было Слово" --
И вот уже препятствие готово.
Я Слово не могу так высоко ценить...
После отвергнутых вариантов перевода: "Разум был вначале), "Силу следует началом называть", Фауст останавливается на варианте "В Деянии начало бытия". {Гете. Собрание сочинений в переводах русских писателей, изданных под редакцией Н. В. Гербеля, т. II. СПб., 1878, стр. 40. Книга эта была в библиотеке Достоевского (Библиотека, стр. 128).}
Работая над одиннадцатой книгой, Достоевский вспоминал "Фауста" Гете (см. стр. 465--466). Под этим впечатлением он и мог включить в план упоминания черта о "Слове", но они могли явиться также откликом на работу Вл. Соловьева "Философские начала цельного знания" (1877), где толкованию философского и религиозного значения Слова-Логоса посвящен раздел "Основные определения по категориям сущего, сущности и бытия". { Соловьев, т. I, стр. 358--374.}