По первоначальному замыслу сцена Ивана с чертом, очевидно, имела и некоторые прямые аналогии с "Фаустом" Гете. В рукописях, кроме приведенной выше записи о "Слове", обозначено еще: "Сатана и Михаил", "Сатана и бог" (стр. 336). В "Прологе на небе" у Гете также воспроизведен диалог бога и Сатаны в присутствии и при участии архангела Михаила. Впрочем, общим источником предполагавшейся сцены для Достоевского, равно как и для Гете, по собственному признанию немецкого поэта, могла быть ветхозаветная книга Иова. {См.: Н. Вильмонт. Гете и его "Фауст". В кн.: И. В. Гете. Фауст. Изд. "Художественная литература", M., 1969, стр. 477--478.}
В законченном тексте романа Иван спрашивает черта: "Есть бог или нет?". И тот ему отвечает: "Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал" (стр. 77). В одном из черновых вариантов свое сомнение Иван прикрывал декларацией нравственной безответственности: "Иван: "Совесть сами делаем". С<атана>: "Зачем же мучаешься?" "Привык. Отвыкнем и будем боги". С<атана">: "По крайней мере какой-нибудь выход". Сатана: "Один бог знает, кто он, и не умирает от этого знания"" (стр. 336). Здесь сатана, как прежде Зосима, указывает на причину трагической разорванности личности Ивана: он не решил для себя ни в ту, ни в другую сторону "вопрос о боге".
В романе Иван пытается доказать черту, что тот является не чем иным, как продуктом его собственной, Ивана, фантазии. В ответ на это черт говорит: "То есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je pense donc je suis, это я знаю наверно, остальное же всё, что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана, -- всё это для меня не доказано, существует ли оно само по себе или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я..." (стр. 77).
В рукописных набросках приведенному рассуждению соответствуют следующие заметки, содержащие ссылки на Гегеля: "Смысл твоего явления, -- говорит Иван черту, -- уверить меня, что ты есть, а не мой кошмар, не фантазия (Гегель. Ив. Кузьмич)". И в другом месте: "Сат<ана>: "Я люблю мечты""; "Я тебе советую остановиться на этой мысли (Гегель). Иначе мы подеремся. Что ж, и подеремся, может быть, в фантазии" (стр. 335, 336), Соотнося философское рассуждение черта с абсолютным идеализмом Гегеля, Достоевский, очевидно, отзывался на недавнюю полемику вокруг Гегеля в публицистике 1870-х годов.
Полемика эта была вызвана диссертацией Вл. Соловьева "Кризис западной философии. Против позитивистов" (1874), где прослеживалась эволюция теории познания в философских системах начиная со средневековых схоластов и кончая "философией бессознательного" Гартмана. Большое место в работе Вл. Соловьева было уделено критике гегелевских "гипостазированных понятий", т. е. его тенденции придать отвлеченным понятиям, самостоятельное бытие. В связи с этим Вл. Соловьев писал: "...если, как утверждает Гегель, логическое понятие своим внутренним развитием создает свое содержание, то это содержание не есть действительно сущее, а только мыслимое...". {Вл. Соловьев. Кризис западной философии. Против позитивистов. М., 1874, стр. 81. Книга имелась в библиотеке Достоевского (Библиотека, стр. 156).}
Диссертация Вл. Соловьева вызвала ряд откликов в печати, побудивших его выступить с ответными статьями. Так, К. Д. Кавелину, {К. Д. Кавелин возражал Вл. Соловьеву в брошюре "Априорная философия или положительная наука? По поводу диссертации г-на В. Соловьева" (СПб., 1875).} обвинявшему автора диссертации в отрицании реальности внешнего мира, Вл. Соловьев отвечал в работе "О действительности внешнего мира и основании метафизического познания" (1875). Считая нужным в связи с замечаниями Кавелина дать философским вопросам, затронутым в диссертации, "более определенную и ясную постановку", Вл. Соловьев еще раз вернулся к критике Гегеля, отождествляющего, по оценке Соловьева, "внутреннюю сущность с логическими формами явления". { Соловьев, т. I, стр. 220.}
В дефинитивном тексте черт говорит Ивану о том, что у "них" "там все теперь помутились, и всё от ваших наук". При этом он упоминает об открытии "химической молекулы" и "протоплазмы" (см. стр. 78). Судя по рукописям, черт, по первоначальному плану, должен был касаться и других естественнонаучных тем. Среди заметок к "разговорам" намечены темы: "Эмбрион из бабочки, орангутанг и человек" (стр. 320). Не исключена возможность, что в первом случае черт должен был, по замыслу автора, говорить об имманентности процесса развития, о чем Вл. Соловьев писал в сочинении "Философские начала цельного знания" (1877). Там в главе I "Общеисторическое введение (о законе исторического развития)" говорится: "...все определяющие начала и составные элементы развития должны находиться уже в первоначальном состоянии организма -- в его зародыше. Это фактически доказывается тем, что из семени известного растения или из эмбриона известного животного никакими средствами невозможно произвести ничего иного, кроме этого определенного вида растения или животного". {Там же, стр. 253. Ср. в окончательном тексте: "Я в тебя только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб..." (стр. 80).}
Другая половина записи ("орангутанг и человек"), возможно, имеет в виду книгу Н. Н. Страхова "Мир как целое" (1872). {Книга имелась в библиотеке Достоевского (см.: Библиотека, стр. 156).} В главе "Совершенствование -- существенный признак организмов" Страхов доказывал, что умственная деятельность есть "образец, чистейший и высочайший вид развития вообще". Этот критерий, с его точки зрения, можно распространить и на животный мир, некоторые представители которого имеют очень высокую психическую организацию. В качестве примера Страхов указывал на орангутанга и для доказательства своей мысли приводил рассказ об охоте на это животное. Умирая, орангутанг бросил на людей "взгляд, полный такой мольбы и скорби, что они были тронуты до слез и раскаялись в том, что без необходимости убили существо столь сходное с ними самими". {Н. Страхов. Мир как целое. Черты из науки о природе. СПб., 1872, стр. 94.}
Следует также заметить, что, посетив в Берлине Aquarium и увидев там орангутанга (см. письмо А. Г. Достоевской от 9(21) июля 1876 г.), Достоевский еще в 1876 г. сделал следующую запись ("Записная тетрадь", 1876--1877 гг.): "Орангутанг. Если он будет, так как же в 2000 лет он ничего не выдумал, ну хоть арифметику. Но он ничего не выдумал, не только арифметики, но даже и слова, чтоб выразить свою думу. А разве это естественно: уж коль есть дума, то непременно природа дала бы и слово".
Из заметок, не получивших развития в окончательном тексте, следует выделить слова: "Про Зосиму. "Я тут постарался, таких духов нанес. Барыни-кокетки наиболее воняют в могилах. Я у каждой взял по букету"" (стр. 335). Очевидно, черт должен был признаться Ивану, что история с "провонявшим" Зосимой -- дело его рук.