Черт Достоевского -- не мильтоновский Сатана или банроновский Люцифер, не величественный вождь адских полчищ, а скорее "личный", "домашний" черт Ивана, занимающий весьма скромное место в дьявольской иерархии. Он близок к "товарищу" Саввы Грудцына из древнерусской повести или к гетевскому Мефистофелю, выступающему в основных драматических эпизодах поэмы (в отличие от открывающего ее "Пролога на небе") как товарищ, спутник и слуга Фауста. Но вместе с тем -- в отличие от всех предшествующих вариантов образа дьявола в литературе -- черт Ивана психологически не противопоставлен герою, а сближен с ним. Это не "вневременный" черт, но вполне "русский джентльмен", внутренний мир которого является проекцией души самого Ивана, еще одним, скрытым ее измерением. В отличие от Инквизитора в нем воплощено не общее "мировое зло", но отрицательные начала души героя, выражающие, в глазах автора, общие характерные свойства ума и сердца интеллигента конца XIX в., оторвавшегося от народной почвы.
Такая трактовка черта была в известной мере подготовлена уже предшествующей русской литературной традицией -- "Сценой из Фауста" Пушкина (1825), "Ночью перед рождеством" Гоголя (1832) и "Сказкой для детей" Лермонтова (1839--1840, опубл. -- 1842), где черт хотя и по-разному, но неизменно изображен в "сниженном" виде. Автор "Демона" наметил в "Сказке для детей" особенно явственно новый, иронический поворот в изображении черта: не ограничиваясь противопоставлением "Великого сатаны" и "мелкого беса из самых нечиновных", он сообщил здесь черту обличье аристократа и светского человека:
Но этот черт совсем иного сорта -- Аристократ и не похож на черта.
Характерно, что именно этого лермонтовского демона вспоминал Достоевский в 1861 г. во "Введении" к циклу "Ряд статей о русской литературе": "Он любил нашептывать странные сказки заснувшей молодой девочке и слушал ее девственную кровь...". Демон, изображенный Лермонтовым в "Сказке для детей", как отмечено в самой поэме, пришел на смену другому "могучему образу", который "возмущал" "юный ум" поэта.
Черт у Достоевского -- "известного сорта русский джентльмен", вхожий в дворянские дома. Стремясь придать ему светский лоск, Достоевский иронически пересыпал его речь французскими фразами. В рукописи имеется помета, свидетельствующая, что для Достоевского этот аспект речевой характеристики имел особое значение: "Французские разговоры. Готовлю специально" (стр. 332). Наружность черта, подчеркнуто сниженная, обыденная, напоминает описание "русского джентльмена" в "Маленьких картинках. (В дороге)" (1874), о котором Достоевский сказал, что он "одет широко, и портной у него был очевидно хороший <...> но... всё это на нем несколько как бы ветхо, так что если и был хороший портной, то только был, а теперь уже, может, и нет. Высок, худощав, очень даже; держит себя как-то не по летам прямо; смотрит прямо перед собой; вид смелый и с неотразимым достоинством; ни малейшего нахальства; напротив, благоговение ко всему, но без сахару. Небольшая с проседью бородка клином, не то чтобы совсем наполеоновская, но зато самого дворянского образца", что он "особый, стародворянский тип благородного приживальщика высшей руки, сам помещик, но только маленький, благородный лентяй с чрева матери, действительно с хорошими знакомствами и всю жизнь витающий около высших людей". {Ср.: "Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, "qui frisait la cinquantaine", как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный <...> Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков <...> очевидно видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор ..." (стр. 70--71).}
Если внешность черта кое в чем напоминает облик описанного Достоевским в "Маленьких картинках" "благородного приживальщика", то в его рассуждениях относительно того, как он понимает свою миссию "критика" человеческого общества, улавливается пародийное переосмысление некоторых эстетических деклараций Гоголя. {Ср., например, следующее рассуждение черта: "Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами..." (стр. 82) -- с известным лирическим отступлением в "Мертвых душах", где говорится о двух типах писателей (Гоголь, т. VI, стр. 133--134).} Критическое начало, элемент отрицания и сомнения в общественном сознании Достоевский и прежде сближал вслед за Пушкиным и Лермонтовым с "демоническим". Так, в упомянутой статье из цикла "Ряд статей о русской литературе" Достоевский назвал Гоголя "колоссальным демоном", который "смеялся всю жизнь и над собой и над нами, и мы все смеялись за ним, до того смеялись, что наконец стали плакать от нашего смеха".
Судя по черновым записям, черт должен был, по первоначальному авторскому плану, обнаружить и еще большую осведомленность в русской литературе. При обдумывании диалога Ивана с чертом у Достоевского возникла важная для понимания художественной структуры этой главы ассоциация: в черновых набросках названа книга Герцена "С того берега". Черт говорит: "Ну, давай читать "С того берега"" (стр. 334). Автор "Братьев Карамазовых" познакомился с этой книгой, хранившейся в его библиотеке, на рубеже 1860-х годов, затем напомнил о ней в "Дневнике писателя" 1873 г. (см. стр. 618). Во время работы над последним романом он, очевидно, опять просматривал ее. В пользу этого предположения свидетельствует не только упоминание о книге в рукописи, но и сделанная там же заметка, содержащая отдаленный намек на отзыв о Руссо в указанном сочинении Герцена (см. там же).
При встрече с Герценом в Лондоне Достоевский обратил внимание, что "эта книга написана в форме разговора двух лиц, Герцена и его оппонента". Достоевскому особенно понравилось, что "оппонент тоже очень умен". "Согласитесь, -- сказал он Герцену, -- что он вас во многих случаях ставит к стене" (ДП, 1873, "Вступление"). Достоевский отметил здесь особенность книги Герцена "С того берега", отражающую авторский замысел. В одной из глав "Былого и дум", рассказывая о глубоком нравственном и идейном кризисе, который он переживал после французской революции 1848 г., Герцен писал: "Наскучив бесплодными спорами, я схватился за перо и сам в себе, с каким-то внутренним озлоблением, убивал прежние упованья и надежды <...> Моя логическая исповедь, история недуга, через который пробивалась оскорбленная мысль, осталась в ряде статей, составивших "С того берега". Я в себе преследовал ими последние идолы, я иронией мстил им за боль и обман; я не над ближним издевался, а над самим собой..." (Герцен, т. X, стр. 226, 233).
Аналогичное психологическое состояние, хотя и вызванное иными причинами, характерно в романе Достоевского для Ивана Карамазова.
Пережив идейный кризис, приведший к переоценке собственных убеждений, Герцен написал некоторые из глав "С того берега" в форме диалога. В первом издании книги эти главы были объединены еще и общим заголовком "Кто прав?" (см.: Герцен, т. VI, стр. 486). Такая композиция в еще большей степени оттеняла движение мысли Герцена, незавершенность высказанных точек зрения.