"Современная Достоевскому формула: "православие, самодержавие, народность", -- не была его формулой", -- справедливо писал еще Вяч. Иванов, подводя итог анализу мировоззрения писателя, как оно выражено в "Карамазовых". Монархизм Достоевского был "славянофильский, утопический, оппозиционный современной ему форме самодержавия, утверждаемый не как независимое от народа и ему внеположное начало, но лишь во взаимодействии со свободно определяющейся народною волею и в целях осуществления наиболее "полной" народной свободы...". {Вяч. Иванов. Родное и вселенское, стр. 162--163.}
Социально-утопический характер идей Достоевского был конечной причиной его расхождений не только с консерваторами Победоносцевым и Леонтьевым, но и с либерально настроенным теоретиком "всемирной теократии" Соловьевым, в том числе в чисто философской области.
Особое значение с точки зрения оценки философской проблематики романа в свете последующего развития науки и философии в XX в. имеет данная в нем критика "эвклидовского ума" Ивана, страстное утверждение Достоевским возможности и необходимости для человека иного, "неэвклидовского" сознания (см.: наст. том, стр. 231, и наст. изд., т. XIV, стр. 222). Отталкиваясь от геометрических идей Н. И. Лобачевского, Достоевский непосредственно устами Ивана перекидывает мост к великим физическим открытиям и новым философским идеям XX в. Не случайно сотрудник А. Эйнштейна и автор книги о нем А. Мошковский приводит слова ученого в беседе с ним: "Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!". {А. Мошковский. Альберт Эйнштейн. М., 1922, стр. 162. См. различные попытки анализа отношения А. Эйнштейна к Достоевскому: Б. Кузнецов: 1) Эйнштейн. Изд. АН СССР, М., 1963, стр. 87--98; 2) Этюды об А. Эйнштейне. Изд. "Наука", М., 1965, стр. 119--134; 3) Образы Достоевского и идеи Эйнштейна. "Вопросы литературы", 1968, No 3, стр. 138--165; Б. Мейлах: 1) Талант писателя и процессы творчества. Изд. "Советский писатель", Л., 1969, стр. 238--248; 2) На рубеже науки и искусства. Изд. "Наука", Л., 1971, стр. 89--114.} В этих словах получило выражение признание одним из великих преобразователей науки XX в. новаторского характера художественно-эстетических и философских идей автора "Карамазовых". {Из исследований, посвященных отдельным частным аспектам "Братьев Карамазовых", кроме названных выше, см. о социально-философской и этической проблематике романа: А. А. Белкин. "Братья Карамазовы". (Социально-философская проблематика). В кн.: Творчество Достоевского у стр. 265-- 292 (перепечатано в кн.: А. Белкин. Читая Достоевского и Чехова. Изд. "Художественная литература", М., 1973, стр. 85--128); А. С. Долинин. Последняя вершина. (К истории создания "Братьев Карамазовых"). В кн.: Долинин, стр. 231--306; Фридлендер, стр. 309--364; Чирков, 1967, стр. 234--301; М. Я. Ермакова. Романы Достоевского и творческие искания в русской литературе XX века. Волго-Вятское книжное издательство, Горький, 1973, стр. 116--169; J. Janоşi. Dostoïevski "tragedia subteranei". Bucureşti, 1968, p. 334--428; об образном строе, художественной структуре, композиции и языке романа см.: Бахтин. }
Особый, важный пласт поэтических источников романа составляют памятники древнерусской средневековой литературы и фольклора.
Уже в 1860-е годы, в период работы над "Преступлением и наказанием" и "Идиотом", Достоевский-художник как бы поверяет свои образы образами народной легенды, черпая из нее мотивы для характеристики персонажей и руководствуясь в их оценке миром нравственных представлении, выраженным в ней. Еще более ярко проявляется нравственная и художественная ориентация на мотивы древнерусской книжности, мотивы жития святых, народной легенды, апокрифов, духовного стиха в планах "Жития великого грешника", при разработке образов Марии Лебядкиной в "Бесах" и Макара Долгорукова в "Подростке" (см. об этом: наст. изд., т. VII, стр. 343; т. IX, стр. 509--513). Но ни в одном из романов Достоевского мотивы Евангелия, народной легенды, древнерусского изобразительного искусства и литературы не играли такой роли, как в "Карамазовых". С ними так или иначе с помощью целой системы продуманных автором параллелей и ассоциаций соотнесены в подводном течении романа не только образы Алеши и Зосимы, но и многих других персонажей, а также весьма значительная часть сюжетных ситуаций романа.
Три брата Карамазовых (Митя, Иван, Алеша) соотносятся с тремя братьями народной сказки, {Ср.: G. Gibian. Dostoevskij's Use of Russian Folklore. В кн.: Journal of American Folklore. Slavic Folklore: a symposium, [s. 1.]. [s. a.], p. 240--241.} младший из которых, "странный" и "глупый", думающий и делающий вопреки привычному, оказывается в результате и самым удачливым, и самым умным, но в особом, высоком смысле, не уловимом для поверхностного восприятия. Такую же роль, хотя и в другом идейном плане, в житиях иногда играет третий сын, будущий святой и подвижник, чья странность и обособленность от мира привычных понятий поначалу вызывает у окружающих насмешки и укоризны. {Подробнее см.: В. Е. Ветловская. Символика чисел в "Братьях Карамазовых". ТОДРЛ, т. XXVI, стр. 139--141. Еще О. Миллер, говоря об Алеше, заметил: "Чудак, очевидно, значит тут то же, что идиот или Иванушка-дурачок по-народному" (О. Миллер. Русские писатели после Гоголя. СПб., 1886, стр. 278). В подготовительных материалах к роману Алеша поначалу именуется Идиотом (см. стр. 199, 202, 203 и др.).}
Роман был начат как "жизнеописание" Алексея Федоровича Карамазова, объединяющее, судя по вступительному слову рассказчика (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 6), два романа. Повествователь "Братьев Карамазовых" достаточно определенно стилизован под житийного повествователя (и именно этой стилизацией объясняется общий характер его речи -- поучительный и пристрастный), а главный герой "жизнеописания" -- под житийного героя. {Последнее обстоятельство, имея в виду портретную характеристику Алеши (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 24), в свое время отметил А. Волынский: "Его (Алеши, -- Ред.) тихий взгляд, продолговатый овал лица, оживленность выражения -- все это сливается в какой-то иконописный образ старого царского письма -- образ, в котором нет ничего вызывающего, ничего резко индивидуального..." (А. Волынский. Царство Карамазовых. СПб., 1901, стр. 148--149).}
Основные мотивы предварительной характеристики Алеши (недетская задумчивость и серьезность, бескорыстие и отсутствие гордыни, исступленное целомудрие и желание уйти в монастырь) соотносятся с обычным описанием героя агиографического рассказа. Однако некоторые моменты повествования об Алеше, восходящие к житийному канону, даны двусмысленно и заставляют предположить возможность различных осложнений на стезе святости для этого героя.
Вслед за общей характеристикой, наделяющей Алешу житийным ореолом, появляется мотив, который связывает его имя с героем конкретного жития -- Алексеем человеком божиим (там же, стр. 47). {"Без преувеличения можно сказать, -- пишет В. П. Адрианова-Перетц, -- что ни один из подвижников русской земли не вызвал к себе такого интереса, не пробудил такого сочувствия к своей жизни, как Алексей человек божий". Это житие вобрало в себя многие мотивы русской агиографии. "Талантливо скомбинированные в одном художественном рассказе <...> они ассоциировались в сознании русского читателя с целым рядом привычных образов и представлений и тем способствовали популярности и прочности запоминания этого жития, которое и на русской почве дало толчок к дальнейшим обработкам как в литературе, так и в народной поэзии" (В. П. Адрианова. Житие Алексея человека божия в древней русской литературе и народной словесности. Игр., 1917, стр. 127, 144).} Этот мотив в дальнейшем повествовании возвращается неоднократно (там же, стр. 321, 528).
Основными моментами жития Алексея человека божия (как и некоторых других житий, которым оно служило образцом) являются: 1) уход героя от родных в целях подвижничества и спасения и 2) жизнь в родительском доме по возвращении. С тех пор, как святой поселяется в родном доме, и начинается для него тяжелый искус: пребывая в миру, он должен оставаться верен богу. Так же как Алексей человек божий, Алеша Карамазов направляется в мир и тоже к родным. Взаимоотношения этого героя с другими людьми строятся в русле житийных традиций, ибо мир юному подвижнику открывается поначалу лишь искусительной своей стороной. Речь Ивана перед младшим братом (главы "Бунт" и "Великий инквизитор"), где звучит тема невинно страдающего ребенка, является наиболее важным звеном в той цепи соблазнов и искушений, которая отягощает ум и душу Алеши в первые дни его знакомства с миром. Светлые, доселе ничем не омраченные отношения юного подвижника с миром и богом осложняются под влиянием брата Ивана и затем под влиянием смерти духовного отца Алеши -- старца Зосимы. Это осложнение, однако, не изменяет самой сути "ангелической" природы героя. Оно является лишь временным помрачением ума и сердца еще не установившейся натуры.