Идея неизбирательной, неисключительной любви, любви ко всем как к родным, которую при жизни проповедовал старец, выводит Алешу из мрачного уединения и обособленности, философским выражением которых является в романе система воззрений Ивана. Эта мысль выделена и подчеркнута композиционно: она лежит в основе "Каны Галилейской" -- последней главы в книге, названной именем главного героя. Идея, вполне примиряющая уже искушенного подвижника с миром и богом, связывает Алешу с Алексеем человеком божиим, героем не столько жития, сколько духовного стиха, в свое время чрезвычайно популярного и распространенного в многочисленных вариантах. {См.: П. Бессонов. Калики перехожие, вып. I. М., 1861. Достоевский, по-видимому, знал и сборники П. В. Киреевского (П.Киреевский. Русские народные песни, ч. I. М., 1848) и В. Варенцова (В. Варенцов. Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860), где имеется по одному варианту стиха об Алексее. В заметке А. А. Григорьева "Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского народного быта" ( Вр, 1861, No 4, отд. II, стр. 163--181) выход в свет сборника П. Бессонова, сборника Варенцова и былевых песен П. Киреевского (вып. I, М., 1860; вып. II, М., 1861) отмечен как явление в высшей степени положительное. Достоевскому могли быть известны и другие варианты. Ср. письмо к Достоевскому Т. И. Филиппова от 13 февраля 1873 г., содержащее один из таких вариантов, местами переданный точно, местами пересказанный. Сообщая его романисту, Филиппов писал: "Вот вам, многоуважаемый Федор Михайлович, нужные вам стихи с привесочком, который ничему не помешает, а может быть, и пригодится для освещения всей эпопеи" (ИРЛН, 29883. ССХ б. 12. Указано Г. М. Фрндлендером).} Народная трактовка жития Алексея человека божия, согласно которой святой и является выразителем идеи неизбирательной любви, привлекла внимание Достоевского; создавая своего Алешу, писатель явно следовал обмирщенному восприятию житийного текста. {Как свидетельствует А. Г. Достоевская, "имя св. Алексея человека божия было особенно почитаемо Федором Михаиловичем" (Достоевская, А. Г. Воспоминания, стр. 283). В записной тетради 1880--1881 гг. Достоевский заметил: "Правда, народ еще безмолвствует, хотя и называет, кроме Алексея человека божия -- Суворова например, Кутузова". Здесь же, отвечая на "Письмо Ф. М. Достоевскому" К. Д. Кавелина (ВЕ, 1880, No 11, стр. 431 -- 456), Достоевский записывает: "Я скажу: Алексей человек божий -- идеал народа, а вы сейчас скажете: а кулак". Еще раньше, в тетради 1876--1877 гг., говоря о народных идеалах, писатель тоже упоминает об Алексее:
"Алексей божий человек.
Пострадать. Я сам был свидетелем.
Жажда подвига, что деньги, лучше духовный подвиг. Спрашивают, где христианство, вот оно тут". В период работы над "Подростком" мысль ввести Алексея человека божия в художественный текст романа занимала Достоевского: "Подросток поражается легендой Алексея человека божия, которой он никогда не слыхал еще".} Главный герой последнего романа, названный именем популярного святого, должен был, по замыслу автора, представить собой "деятеля", наделенного авторитетом народного признания (не случайно имя Алексея человека божия впервые звучит на страницах романа в устах верующих баб, т. е. в устах простонародья), "деятеля", еще "неопределенного" и "не выяснившегося", но, по мнению Достоевского, непременно долженствующего явиться в России в "роковую минуту" ее жизни. {Подробнее об отражении в "Братьях Карамазовых" мотивов жития Алексея человека божия и народного стиха о нем см. в статье: В. Е. Ветловская. Литературные и фольклорные источники "Братьев Карамазовых". В кн.: Достоевский и русские писатели, стр. 325--354.}
Житийные параллели романа не ограничиваются комплексом мотивов, связанных с Алешей. Помимо старца Зосимы, чье житие органически включается в текст повествования и совершенно отчетливо продиктовано задачами стилизации, здесь следует назвать Грушеньку и Митю. Грушенька, как и Митя, претерпевает в романе метаморфозу, ведущую ее "многогрешную" душу на путь покаяния и нравственного обновления. По-видимому, судьба и характер Марии Египетской, великой грешницы и "блудницы", долгим искусом и страданием снискавшей венец святости, имеет некоторое отношение к этой героине Достоевского. Мария Египетская сочувственно упомянута в романе (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 267). Отдельные мотивы, связанные с образом Грушеньки, прямо восходят к житийным текстам (см. об этом стр. 572).
Важнейшие эпизоды в судьбе Мити, героя, с которым связано движение основной линии сюжета, тоже опираются на житийную традицию. В этой связи обращает на себя внимание житие Ефрема Сирина. Как и житие Алексея человека божия или житие Марии Египетской, оно является одним из ранних агиографических рассказов. Герой этого повествования провел молодость среди грехов и заблуждений, "в легкомыслии и нерадении <...> он не старался укрощать страстей своих, ссорился с соседями своими, был завистлив и раздражителен". {Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четиих-Миней (январь). М., 1860, стр. 222. Издание имелось в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман, Семинарий, стр. 43).} Будучи ложно обвиненным в преступлении, Ефрем оказался в темнице, где некоторое время предавался горьким сетованиям на несправедливость судьбы и возведенных на него обвинений. Но однажды во сне Ефрем услышал таинственный голос: "Будь благочестив, и уразумеешь промысел божий. Перебери все свои дела и мысли, и поймешь, что если ты и теперь безвинно наказан, то заслужил наказание прежними поступками". {Там же, стр. 223.} Ефрем стал припоминать свою жизнь и нашел, что "действительно был достоин наказания". {Там же.} С этого момента глубокого сокрушения и осознания собственной греховности и вины началось его духовное перерождение.
Совсем особый круг источников связан с характером Ивана. Он вскрывается благодаря мотивам, соединяющим поэму "Великий инквизитор" с эсхатологическими сказаниями -- апокрифами и духовными стихами о конце мира и явлении антихриста. Ощущение возможности грядущей мировой катастрофы было свойственно Достоевскому в последний период его жизни, и эсхатологические образы и картины, мельком возникающие в произведениях 1860-х годов, в 1870-е годы начинают настойчиво повторяться. В. В. Тимофеева (корректор типографии Траншеля, где печатался "Гражданин", редактируемый Достоевским) вспоминает о неожиданных и странных "прорицаниях", которые ей довелось услышать из уст писателя: "Они (либералы, -- Ред.) и не подозревают, что скоро конец всему... всем ихним "прогрессам" и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идет! -- он произнес это с таким выражением и в голосе и в лице, как будто возвещал мне страшную и великую тайну <...> -- Идет к нам антихрист! Идет! И конец миру близко, -- ближе, чем думают!". "...Может быть, -- кто знает, -- продолжает далее В. В. Тимофеева, -- может быть, именно в эту ночь ему виделся дивный "Сон смешного человека" или поэма "Великий инквизитор"!". { Достоевский в воспоминаниях, т. II, стр. 170. Ср. сообщение В. И. Ламанского о Достоевском в письме к И. С. Аксакову от 8 октября 1875 г.: "...не знаю, говорил ли он когда с Вами об Апокалипсисе, где он находит ясные намеки на Россию, об антихристе и коммуне".}
Апокрифические сказания и народные стихи о конце мира повествуют о втором пришествии Христа. Согласно этим стихам и сказаниям оно должно наступить вслед за царством антихриста. Очень часто грядущее царство антихриста увязывалось с Римским царством. В картине страшного суда, представленной в русских подлинниках, изображается среди прочего ангел, который "показывает Даниилу четыре царства погибельных: первое Вавилонское, второе Мидское, третье Перское, четвертое Римское, еже есть антихристово". {Ф. И. Буслаев. Изображение страшного суда по русским подлинникам. В кн.: Ф. И. Буслаев. Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т. II. СПб., 1861, стр. 135.} Некоторые эсхатологические сочинения, восходящие ко II в., само имя антихриста соединяют с латинянами и Римом на том основании, что оно передает апокалиптическое "число зверино" -- 666 (Откровение Иоанна, гл. 13, ст. 18). {Ириней Лионский. Памятники древней христианской письменности в русском переводе. Пять книг против ересей. М., 1868, стр. 665. Ср. также: К. Невоструев. Слово святого Ипполита об антихристе в славянском переводе по списку XII века. М., 1868, стр. 79; 75 (втор. паг.).} Эта же мысль повторяется в русском народном стихе "Егда приидет кончина сего света...":
Тогда сын злобы (т. е. антихрист, -- Ред.) явится в мир царствуяй,
В лице слуг мерзких, в предтечах, в Риме властвуяй.1