Предваряя более развернутые отрицательные суждения, выраженные в ряде статей о "Братьях Карамазовых", печатавшихся в ней в течение года, газета "Молва" уже в феврале помещает на своих страницах обзор "Мысли по поводу текущей литературы". Здесь отмечается с пренебрежением и даже сарказмом: "Кроме неизбежного во всех романах г. Достоевского психиатрического элемента, немалое мы видим в новом романе возлияние и деревянного маслица. Так, в монастыре ведется между действующими лицами целый богословский спор насчет того, церковь ли должна слиться с государством и обратиться в него, или, наоборот, государство обратиться в церковь, и кончается спор, конечно уж, утверждением последнего положения..." ("Молва", 1879, 16 февраля, No 45). {В 1879 г. "Молва" напечатала четыре статьи о "Братьях Карамазовых". Первая и вторая подписаны псевдонимом "Заурядный читатель" (А. М. Скабичевский), третья и четвертая -- псевдонимом "Отшельник" (В. Ф. Корш).} "Возлияние <...> деревянного маслица" еще резче осуждается в газете "Голос". По мнению критика "Голоса", в "Карамазовых" "что ни "образованный" человек, то или негодяй, или психически больной, или готовый своротить с пути чести и правды <...> Наоборот, положительными героями в "Братьях Карамазовых" являются только те люди, которые говорят текстами из священных книг, читают Четьи-Минеи или по крайней мере носят подрясник и входят в общение с монастырскими подвижниками" ("Голос", 1879, 8 марта, No 67).
В следующем фельетоне "Голос" писал о романе еще более резко: "Г-н Достоевский -- прежде всего Жозеф де Местр, возмущенный безбожием современного мира и требующий самого радикального и беззаветного поворота к прошлому <...> к самым отдаленным и суровым временам средних веков. "Религия любви" у писателей пошиба де Местра постоянно на языке <...> Но кто не заражен де-местровским гневом и де-местровскими вожделениями, тому всегда будет казаться, что их религия, скорее всего, религия мести и ненависти <...> Неприятно <...> видеть, когда ненависть рядится в любовь, когда из-за слащавой физиономии смиренномудрого инквизитора высовываются красные языки пылающего костра..." (там же, 30 мая, No 148). "...Г-н Достоевский чистосердечно убежден, что как только будут приложены к делу его благочестивые мысли, так на земле воцарится братская любовь, полная кротости и всепрощения. К сожалению, история показывает не то. Она утверждает, что никогда жестокость и кровожадность не праздновали на земле таких исступленных оргий, никогда человеческая кровь не лилась такими обильными потоками, никогда утонченная злоба не придумывала таких лютых и продолжительных пыток, как в те времена, когда государство забывало о своем временном, земном характере и врывалось в область вечного, в область догмата. Ничто не может сравниться с тою беспощадною свирепостью, с которою некогда государство, преследуя цели, чуждые ему по существу, насильно посылало людей в царствие небесное" (там же).
Уподобляя де Местра и Достоевского мореплавателям, которые, "видя приближение шквала, выбрасывают за борт <...> все, что только выбросить можно", обозреватель "Голоса" определил основную идею "Братьев Карамазовых" следующим образом: "Только религия, и притом религия <...> распространяемая огнем и мечем, способна удержать современное человечество как от язвы разврата, так и от гангрены атеизма и революционных учений" (там нее).
Неудивительно, что Достоевский обратил особое внимание на враждебно тенденциозное освещение идейно-философской концепции его романа в "Голосе" и собирался полемизировать с этой газетой. 3 мая 1879 г. он писал В. Ф. Пуцыковичу: "...очень попрошу Вас по крайней мере в первых нумерах не отвечать "Голосу" и другим по поводу "Карамазовых" и проч. <...> Надо повременить. "Голосу" я отвечу и сам, но лишь осенью, когда узнаю в точности, кто писал. Это мне очень нужно для характера ответа".
Не менее резкие выпады религиозно-философские мотивы романа вызвали и в некоторых других умеренно-либеральных органах печати, вступивших в полемику с автором несколько позднее. Так, предъявляя писателю обвинение в нежелании "наблюдать людей и изучать жизнь", газета "Новости" (1879, 18 мая, No 125), например, настаивала на том, что "единственная несомненная реальность" у Достоевского -- "его собственное воображение, могучее, но странное, искаженное, выродившееся". "Литературная хроника" этой газеты, подписанная инициалами "В. Ч." (В. В. Чуйко), закапчивалась утверждением, что в романе задает тон "не объективная правда действительности", а "правда, лично принадлежащая г-ну Достоевскому, с мрачным характером мистического изуверства, с припадком почти сумасшествия". О полемике Достоевского как раз в это время с Е. Марковым, в споре с которым в письме к Е. А. Штакеншнейдер от 15 июня 1879 г. ou отстаивал реальность своего творчества, мотивируя свой интерес к общественной патологии тем, что "болезнь и болезненное настроение лежат в корне самого нашего общества", см. на стр. 426--427.
Негодующей отповедью Достоевскому была пронизана и статья А. Горшкова (Н. А. Протопопова) "Русская журналистика", напечатанная в газете "Русская правда" (1879, 22 июня, No 51), издававшейся демократическим литератором Д. Гирсом. Здесь прежде всего утверждается, что вопрос об отношении церкви к государству, затронутый в романе Достоевского, -- "логический результат его воззрения на человека как на "орудие сатаны" и вместилище всяческой скверны". "Не хлебом единым живет человек, это, конечно, так, -- иронически соглашается критик, -- но дело в том, что без хлеба жить человеку тоже невозможно <...> Вот почему <...> все проповеди аскетизма, умерщвления плоти и т. д. были голосом вопиющего в пустыне, не увлекали и не волновали масс, тогда как каждое слово, призывавшее к жизни, к борьбе за счастие, к надежде, жадно подхватывалось ими на лету". И далее: "До сих пор г-н Достоевский ограничивался в своих произведениях только <...> отрицательною разработкою своего идеала. В знаменитом "Преступлении и наказании" он, в лице Раскольникова, выразил протест личности против несправедливости жизни, только намекнувши, образом Сони, на то -- где и в чем <...> человек должен искать исхода и утешения. Исход -- в смирении, утешение -- в самоотречении. Теперь, в "Братьях Карамазовых", этот основной мотив разрабатывается им во всех подробностях <...> Те страницы романа, -- заключает критик, -- на которых монастырские "старцы" являются перед читателями окруженные блестящим ореолом неземного величия и неземной мудрости, едва ли могут возбудить что-нибудь, кроме сожаления о писателе, которому даже почти гениальный талант не помог освободиться от уз мистицизма".
Немало аналогичных язвительных пассажей и в статье Л. Е. Оболенского о романе, помещенной в журнале "Свет" (подписана "N. N."): "Господину Достоевскому угодно было сделать своего героя (Алешу, -- Ред.) мистиком. Конечно, это его добрая воля; но позволяем себе заметить почтенному автору, что это анахронизм. Современная действительность имеет и пессимистов, и аскетов, но они являются не на мистической подкладке" ("Свет", 1879, No 9, стр. 101). По существу ту же аргументацию выдвигает "Молва", вновь вступившая осенью в полемику с Достоевским: "Вместо того чтобы рисовать нам в перспективе реальные условия возможно большей справедливости и счастия на земле, г. Достоевский влечет нас за собою в опустевшую теперь Фиваиду, обещая доставить там счастие, которое, как уже давно и положительно дознано, может быть только фантастическим" ("Молва", 1879, 19 октября, No 288).
Среди органов периодической печати, безоговорочно осуждавших "мистицизм" романа Достоевского, относительную сдержанность в оценках проявила лишь газета "Неделя". Для автора статьи, напечатанной в этой газете, очевидно, что "Алеша сильно напоминает" князя Мышкина, "с тем только различием, что герою нынешнего романа приданы черты религиозного энтузиазма", что "в этих вопросах и должно видеть главный нерв романа". Не одобряя склонности к разработке этих вопросов, а также и предисловия Достоевского, в котором на передний план выдвигался именно образ Алеши, критик дипломатично замечает: "Всякому понятна важность подобной темы, но, разумеется, все зависит от того, как будет трактовать ее автор <...> чтобы герой, по-видимому олицетворяющий в себе идею романа, мог изобразить собою "сердцевину" эпохи. Что до нас, мы не ожидаем этого, потому что тот оттенок новизны, который автор старается придать своему герою, есть оттенок обманчивый, вытекающий из некоторой сбивчивости понятий" ("Неделя", 1879, 29 апреля, No 5, стлб. 160).
Несмотря на враждебную интерпретацию "мистицизма" Достоевского, почти во всех названных статьях не ставились под сомнение высокие достоинства романа как художественного произведения. Так, например, тот же критик "Недели" выражал уверенность, что "Братья Карамазовы" будут "одним из лучших романов г-на Достоевского <...> по обилию живых, реалистических черт всякого рода..." (там же, стлб. 163). Даже "Литературная летопись" "Голоса" отмечала, что талант Достоевского не только "велик", но и "очень своеобразен", так как он рисует жизнь "экстренную, чрезвычайную, изумительную", не похожую на будничную жизнь "дюжинных <...> Иванов Иванычей и Петров Петровичей, которых мы можем видеть на каждом шагу" ("Голос", 1879, 30 мая, No 148).
Указывая на необычность сюжета романа, на исключительность его героев, обозреватель "Голоса" подчеркивает безошибочное художническое чутье Достоевского, помогающее ему успешно решать самые трудные психологические и композиционные задачи: "Несмотря на всю чудовищность и дикость положений, в которые ставятся его действующие лица, несмотря на несообразность их действий и мыслей, они являются живыми людьми. Хотя читателю иногда приходится <...> чувствовать себя в обстановке дома сумасшедших, но никогда в обстановке кабинета восковых фигур <...> в романах г-на Достоевского нет фальши..." (там же, 7 июня, No 156). Обращаясь к более конкретному рассмотрению героев романа, критик находит, что "верх искусства и верх вдохновения" представляет собою образ Дмитрия -- ("соединение необузданной чувственности и честной натуры, потребности в нравственной грязи и потребности в анализе собственной души, задорной неуживчивости и нежной, любящей натуры, мнительного самолюбия и совершенно искреннего самобичевания -- характер новый в русской литературе, равно далекий от "лишнего человека", столь часто изображаемого с виртуозным совершенством, и от "новых людей", почти всегда рисуемых с наивным неуменьем вывесочного живописца <...> Среди обилия фигур, равно хороших и на первом, и на втором, и на третьем планах, выдается настоящим королем, как chef d'œuvre, Дмитрий Федорович Карамазов..." (там же, 30 мая, No 148). В pendant этой характеристике Дмитрия звучит неожиданно положительная характеристика Алеши в журнале "Свет" (1879, No 9, стр. 101). II здесь говорится о непогрешимости "художественного чувства) Достоевского, которому <мы обязаны тем, что его Алексей и под рясой монаха остается немонахом. В нем столько черт, знакомых каждому, в нем так мало монашеского, такая жажда быть живым, деятельным членом окружающей действительности, он так часто мешается в чужие дела, дела совершенно земные, что ему недостает только идеи "общества", во имя которого он стал бы работать, вместо идеи личности, для которой работает теперь...".