Обозреватели газеты "Молва" и журнала "Свет" (А. М. Скабичевский и Л. Е. Оболенский) проявляют полную солидарность в оценке изображений "униженных и оскорбленных" в последнем романе Достоевского. Первый, говоря о главах "Надрывы в избе" и "На чистом воздухе", приходит к заключению, что "эти главы представляют собою лучшие страницы из всего когда-либо написанного г. Достоевским", так как здесь он "является перед нами <...> художником-страдальцем, пишущим кровью своего сердца...) ("Молва", 1879, 25 мая, No 141). Второй наиболее удачными в этом отношении эпизодами считает встречу Плюшечки с Алешей и его "детское мщение" ("Свет", 1879, No 9, стр. 102).

Почти восторженны суждения некоторых оппонентов Достоевского о языке и пластичности образов его романа. С этой точки зрения в "Братьях Карамазовых", по определению критика "Голоса", "хороша не эта или та глава, не это или то лицо, не этот или тот разряд лиц -- нет, каждая страница хороша <...> Пишет ли он любовное письмо молодой, неопытной девушки -- у него девический слог и девические мысли. Заставляет ли он, всего в двух строчках, жену лакея, степенную и умную женщину, отвечать тоном почтительного несогласия с своим мужем, у которого она в строжайшем подчинении, -- у него простонародные слова и простонародные русские нравы, не те, которые можно списать у Решетникова или Слепцова, а прямо подслушанные у жизни. Изображает ли он монахов <...> он не путается, не сбивается во множестве толпящихся фигур, а каждой из них дает вполне отчетливые, жизненные, бойко и правильно нарисованные контуры, так что Зосима не похож на Паисия, Паисий не смахивает на Ферапонта, никто из них не напоминает собою отца игумена, а между тем и Паисий, и Зосима, и Ферапонт, и отец игумен -- полны жизни, возбуждают и приковывают к себе воображение читателя <...> Та же тщательная отделка и та же неослабевающая сила кисти видны <...> в описаниях <...> разговорах; даже более всего мастерства именно в разговорах, исключая двух-трех мест, где разговоры <...> превращаются в диссертации, а действующие лица -- в воплощения самого автора" ("Голос", 1879, 30 мая, No 148). Обнаруживая тонкое понимание замысла шестой книги романа (см. письмо Достоевского к Н. А. Любимову от 7(19) августа 1879 г.: стр. 482), критик "Молвы" (на этот раз В. Ф. Корш) отмечал: ""Житие" <...> блещет талантом на каждой странице <...> Усвоив себе манеру старца в повествовании об его жизни, автор и от себя выражается точно так же, как и старец Зосима. Умершего старца убирают не по древнему, а по древлему обряду, множество граждан не пошло, а потекло в монастырь <...> греховное "уважать" заменяется более возвышенным "чтить"..." и т. п. ("Молва", 1879, 19 октября, No 288). Эти суждения противоречили установившейся традиции, согласно которой язык Достоевского, однообразный и монотонный, проигрывает при сравнении его с языком других мастеров слова, а его персонажи, независимо от различия их социального положения, уровня интеллекта, образовательного ценза и даже возраста, говорят языком автора и т. п.

Ознакомившись с пятой книгой романа, К. П. Победоносцев, как мы уже знаем, писал Достоевскому 16 августа 1879 г.: "Ваш "Великий инквизитор" произвел на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное. Только я ждал -- откуда будет отпор, возражение и разъяснение -- но еще не дождался" (ЛН, т. 15, стр. 139). Достоевский заверил адресата, что "возражение" последует своим чередом, и оно действительно последовало в шестой книге "Русский иною (ср. стр. 482). Однако содержание глав, возбудивших столь явные опасения у Победоносцева, -- глав, в которых, по определению А. С. Долинина, "рядом с реакционной идеей сила отрицания мирового порядка и всего существующего строя достигает своей вершины") (Д, Письма, т. IV, стр. 384), в дальнейшем не менялось. Достоевский не смягчил ни одной протестующей ноты в философско-исповедальных беседах Ивана Карамазова с Алешей. Вопреки желанию Победоносцева и субъективным намерениям самого Достоевского, "возражение" не возобладало в романе, и между pro и contra установилось некое зыбкое равновесие. Что же касается читателя, то идейно-эстетическое воздействие, производимое на него богоборческими главами, было настолько сильно, что нередко безусловно заслоняло впечатление от проповеди Зосимы. Этого не решались отрицать и политические противники Достоевского. В критике 1879 г. и последующих лет, переполненной и резонными, и тенденциозными нападками на монастырские сцены "Братьев Карамазовых", нет ни одного пренебрежительного суждения о главах "Бунт" и "Великий инквизитор". Даже М. А. Антонович, истолковывавший pro и contra как явления идеологически адекватные, способствующие упрочению ныне существующих религиозно-государственных устоев, все-таки вынужден был уже в 1881 г. признать: "Иван <...> религиозный вольнодумец или религиозный скептик; он видит в мире явления, которые служат для него камнем преткновения и соблазна и не гармонируют с его религиозными представлениями. Все эти свои сомнения и соблазны он откровенно исповедал Алеше, и его бурная, горячечная, иногда даже смахивающая на бред исповедь, так же как и его поэма "Великий инквизитор", представляют единственные поэтические страницы во всем романе <...> Конечно, по мыслям, по содержанию эта исповедь религиозно сомневающегося скорее сердца, чем ума, не представляет ничего нового и оригинального; эти сомнения формулированы и кодифицированы давным-давно, и для разбора и умиротворения их существует даже особый отдел в теологической философии, который называется теодицеей. Но форма этих сомнений у Ивана действительно художественна" ("Новое обозрение", 1881, No 3, стр. 210--211).

Но уже в 1879 г. критик "Молвы", закончивший публикацию статей о романе значительно позже своих коллег по полемике и потому имевший возможность ознакомиться с главами "Бунт" и "Великий инквизитор" и высказаться о них, отмечает, что они производят "на читателя потрясающее впечатление. Страшную картину людской несправедливости и страданий рисует Иван Карамазов своему брату, чтоб объяснить свое неверие" ("Молва", 12 октября, No 281).

Как видим, первые печатные отзывы о романе уже в 1879 г. показывают, что положительные оценки романа если и не уравновешивали нападок на него, то во всяком случае составляли им достаточно серьезную оппозицию. Пожалуй, наиболее положительную оценку реализму романа, не касаясь при этом его религиозно-философской проблематики, дала одесская газета "Правда". Автор статьи, напечатанной в этой газете (С. Сычевский), определяет роман как "произведение колоссальное, о размерах и значении которого теперь едва-едва можно догадываться". В его интерпретации ""Братья Карамазовы" -- это целый мир русских типов" ("Правда", 1879, 9 нюня, No 125).

В конце 1879 г. в журнале "Русская речь" появляется восьмая по счету "Критическая беседа" Е. Маркова. Написанная, в противоположность предыдущим его статьям о Достоевском, более спокойно и благожелательно, она примечательна впервые данным в ней сопоставлением "Братьев Карамазовых" с "Ругон-Маккарами" Э. Золя и "Отверженными" В. Гюго. Марков утверждал, что Достоевский независимо от Золя и с большим, чем у того, эффектом применил в своем романе метод характеристики героев с учетом их наследственных данных. Достоевский, по словам Маркова, "представляет нам целую маленькую галерею семейных портретов", внешне как будто совсем не похожих друг на друга, "а вникнешь глубже -- все та же карамазовщина на разные манеры. В старом греховоднике отце сидит та же коренная фамильная страстность, что и в иночествующем Алеше; и красноречивый дипломат Иван оказывается, в сущности, таким же грубым рабом своей плоти, как и отпетый братец его, Дмитрий. Эта семейственность черт проведена в романе очень просто, без всяких натяжек, и сильно содействует правдивости, а стало быть, и жизненности типов" (РР, 1879, No 12, стр. 268). Далее Марков сравнивает Зосиму с епископом из "Отверженных", заключая, что выгода сравнения явно в пользу героя Достоевского, так как "старец Зосима, в каждом жесте и слове своем, дышит письмом с натуры, невыдуманной) человеческою личностью" (там же, стр. 282).

В. П. Буренин в своих "Литературных очерках" полемизировал с поверхностными, "формально-либеральными", по его определению, критиками и читателями, осуждавшими Достоевского за обилие в его романе "лампадного масла" и "психиатрической истерики". "..."Лампадное масло", -- пишет Буренин, -- может претить и в художестве и в морали только тогда, если оно разливается <...> из лицемерных побуждений и <...> носит на себе характер простой обрядности, в которой не участвует искренность сердца и сознательное созерцание мысли. Но ведь при таких условиях равно претят и другие элементы в художестве и в морали <...> даже самые "современные", модные <...> Если же это <...> "лампадное масло" является продуктом исстрадавшейся глубокой жизненной скорбью души <...> то, как бы ни было "ненаучно" и несовременно подобное настроение, в нем несомненно заключается известная реальная сила <...> Нечто подобное можно сказать и об участии психиатрической истерики в таланте и произведениях нашего автора. Будь эта истерика искусственная, притянутая за волосы с расчетом на известные внешние эффекты, -- она является ложным <...> элементом в романе или повести. Но когда эта истерика извлечена автором из действительности <...> когда этой истерикой проникнута наша современная жизнь <...> когда притом автор <...> наделен необычайною способностью схватывать самые выразительные и поразительные черты этой истерики <...> -- при таких условиях эта <...> истерика является очень поучительной <...> В последнем произведении г-на Достоевского оба помянутые элемента связаны органически с теми фигурами и с теми мотивами романа, которые составляют основу его общего замысла и действия <...> в форме поучений умирающего старца автор затрогивает, в сущности, такие струны злобы дня, которые должны чутко отзываться в сердце каждого, кто живет этою тревожною злобой, для кого она невольно сделалась предметом неустанных дум" (НВр, 1879, 14 сентября, No 1273).

В полемических замечаниях Буренина обращает на себя внимание понимание теснейшей связи "Братьев Карамазовых" с животрепещущей современностью, с ее мучительно решаемыми и нерешенными социально-политическими и нравственно-философскими проблемами. О ней критик писал уже в первом из своих "Литературных очерков", характеризуя "психологический анализ и талантливо-нервное изложение" романа: "Несмотря на исключительность характеров, рисуемых автором, несмотря на психиатрический их склад, в них отражаются самые основные стороны русской жизни с ее своеобразными общественными и умственными искажениями, порожденными глубокой внутренней ломкой ее общего строя и тревожными порывами к самосознанию..." (там же, 9 марта, No 1087). {Не случайно тонкий ценитель романа (см. стр. 512) художник И. Н. Крамской заметил, что ""Братья Карамазовы" Достоевского были оценены приблизительно верно одним Бурениным" (Крамской, т. II, стр. 166).}

Особого внимания среди откликов 1879 г. на "Карамазовых" заслуживает вызванный появлением восьмой книги романа полемический ответ Щедрина Достоевскому.

В ноябрьской и декабрьской книжках "Отечественных записок" за 1879 г. Щедрин помещает свои заметки "Первое октября" и "Первое ноября. -- Первое декабря" (из цикла "Круглый год"), в которых он отозвался {См.: Салтыков-Щедрин, т. XIII, стр. 776--778.} на письмо к нему г-жи Хохлаковой (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 350). Возможно, что в одной из фраз этого письма сатирик усмотрел иронию по поводу закрытия "Современника" и намек на то, что идеи этого журнала развиваются в (Отечественных записках". В самом деле, если "Современник" был закрыт после покушения Каракозова, то в 1879 г., когда произошло новое покушение на жизнь Александра II, Щедрин вполне мог опасаться всякого рода литературных и политических намеков, грозивших тою же участью или по крайней мере цензурными гонениями и его журналу (см.: Борщевский, стр. 316--318). Но щедринская полемика захватывала и более широкий круг общественных и литературных вопросов.