Поэт К. Р. (великий князь К. К. Романов) отозвался И ноября 1879 г. в своем дневнике о третьей части "Братьев Карамазовых": "Есть блестящие места, но первые части лучше" (там же, стр. 136).
Скептическое отношение радикально настроенной демократической интеллигенции к "Карамазовым" и их автору отражает письмо Ф. Н. Китаева к Е. С. Некрасовой от 21 ноября 1879 г. с критикой психологического реализма Достоевского (там же, стр. 490-492; ср. о Китаеве: там же, стр. 441).
Отклики на роман, относящиеся к 1880 г., не столь многочисленны, как отклики 1879 г. Это можно объяснить временным охлаждением интереса к нему в связи с пушкинскими празднествами, вызвавшими чрезвычайное оживление прессы, и выжидательной политикой "толстых" журналов, по-видимому намеренно воздерживавшихся от обсуждения романа до тех пор, пока не будет закончена его публикация в "Русском вестнике.
Из отрицательных отзывов о романе в 1830 г. можно отметить статьи "Новости русской литературы. Ф. М. Достоевский -- "Братья Карамазовы"" ("Огонек", 1880, 16 апреля, No 17, стр. 333--335) и "Автор "Переписки с друзьями", воскресший в г-не Достоевском" ("Новости и Биржевая газета", 1880, 19 августа, No 219). В первой из них, подписанной псевдонимом "Дилетанта, встречается целый ряд определений, представляющих собою цитаты из охарактеризованной выше статьи В. В. Чуйко. помещенной в газете "Новости" за 1879 г. (стр. 489), что и неудивительно, ибо В. В. Чуйко и "Дилетант" -- одно и то же лицо. Содержание обеих статей очень близко и по существу. Фельетон, напечатанный в "Новостях и Биржевой газете", принадлежал В. О. Михневичу, укрывшемуся под псевдонимом "Коломенский Кандид". Значительная, часть его посвящена сопоставлениям "Дневника писателя" с "Перепиской с друзьями" с целью подчеркнуть реакционность публицистики Достоевского. Смысл немногих замечаний Михневича о "Карамазовых" сводился к тому, что "неконченный <...> и нескончаемый" роман представляет собою "нервическую чепуху", близкую той, которая отмечалась еще Белинским в произведениях Достоевского, написанных после "Бедных людей". {Ср. также статьи о "Братьях Карамазовых": "Южный край", 1830, декабрь, NoNo 19, 21, 26, 27; "Новости и Биржевая газета", 1380, 30 декабря, No 347.}
В начале августа 1880 г. К. П. Победоносцев -- по-видимому, намеренно -- прислал Достоевскому отзыв К. Н. Леонтьева о Пушкинской речи и "Карамазовых", что вызвало ответную реплику писателя в письме Победоносцеву от 16 августа 1880 г.: "Благодарю за присылку "Варшавского дневника"; Леонтьев в конце концов немного еретик -- заметили Вы это? Впрочем, об этом поговорю с Вами лично, когда в конце сентября перееду в Петербург, в его суждениях есть много любопытного".
Статья К. Н. Леонтьева "О всемирной любви" ("Варшавский дневник", NoNo 162, 169 и 173 от 29 июля, 7 и 12 августа 1880 г.), {В письме от 12 августа Победоносцев упоминает лишь о второй статье Леонтьева (ЛН, т. 15, стр. 146). Неизвестно, была ли им послана Достоевскому только эта статья или все три (ср.: Д, Письма, т. IV, стр. 433-434).} как давно выяснено в литературе, имеет для понимания и оценки "Карамазовых" принципиальное значение. Отражая и свое собственное мнение строгого ревнителя православия, и взгляды консервативно настроенных церковных кругов, автор подверг в них роман и Пушкинскую речь суровой критике за отступление от ортодоксальной церковной догмы и "слишком розовый оттенок, вносимый в христианство этою речью" (Леонтьев, т. VIII, стр. 199). В страстной, восторженной проповеди Достоевским всечеловеческого братства, примирения и единения народов в некой всеобщей гармонии Леонтьев увидел опасные признаки тайной верности Достоевского демократическому гуманизму европейского типа, противоречащему аскетическим основам православия и религии вообще. "Все эти надежды на земную любовь и на мир земной, -- писал Леонтьев, -- можно найти и в песнях Беранже, и еще больше у Ж. Занд, и у многих других <...> Гуманность <...> может вести к тому сухому и самоуверенному утилитаризму, к тому эпидемическому умопомешательству нашего времени, которое можно психиатрически назвать mania democratica progressiva. Все дело в том, что мы претендуем сами по себе, без помощи божней, быть или очень добрыми, или, что еще ошибочнее, быть полезными <...> Горе, страдание, разорение, обиду христианство зовет даже иногда посещением божиим. А гуманность простая хочет стереть с лица земли эти полезные нам обиды, разорения и горести..." (там же, стр. 199, 203).
По учению церкви, мир "лежит во грехе", доказывал Леонтьев, и спасение его на земле невозможно. Блаженство возможно лишь за гробом, в потустороннем мире. Достоевский же, разделяя веру демократов и социалистов, хочет преобразовать мир, стремится к раю не на небе, а на земле.
В тесной связи с этими упреками Достоевскому за стойкость его демократических и социалистических убеждений находятся критические высказывания Леонтьева о "Братьях Карамазовых".
По его мнению, сильные страницы романа предопределило ощущение "нестерпимого трагизма жизни", гармонирующее с учением церкви о том, что земной мир проклят и "лежит во грехе". Все "горячее, самоотверженное и нравственно привлекательное" в поступках и настроениях героев Достоевского осталось бы под спудом, если бы не было "буднично-трагических" условий жизни, избранных автором в качестве главного сюжетного основания для своего романа (там же, стр. 193). Развивая свою мысль, Леонтьев продолжает: "Мы найдем это в доме бедного капитана, в истории несчастного Ильюши и его любимой собаки, мы найдем это в самой завязке драмы: читатель знает, что Дмитрий Карамазов не виновен в убийстве отца и пострадает напрасно. И вот уже одно появление следователей и первые допросы производят нечто подобное; они дают тотчас действующим лицам случайно обнаружить побуждения высшего нравственного порядка; так, наприм<ер>, лукавая, разгульная и даже нередко жестокая Груша только при допросе в первый раз чувствует, что она этого Дмитрия истинно любит и готова разделить его горе и предстоящие, вероятно, ему карательные невзгоды. Горести, обиды, буря страстей, преступления, ревность, зависть, угнетения, ошибки, с одной стороны, а с другой -- неожиданные утешения, доброта, прощение, отдых сердца, порывы и подвиги самоотвержения, простота и веселость сердца! Вот жизнь, вот единственно возможная на этой земле и под этим небом гармония. Гармонический закон вознаграждения -- и больше ничего. Поэтическое, живое согласование светлых цветов с томными -- и больше ничего. В высшей степени цельная полутрагическая, полуясная опера, в которой грозные и печальные звуки чередуются с нежными и трогательными, -- и больше ничего!" (там же, стр. 193-194).
Но в "Братьях Карамазовых" Леонтьев обнаружил и серьезные уклонения Достоевского от "церковного пути".