"В романе "Братья Карамазовы", -- писал Леонтьев, -- весьма значительную роль играют православные монахи; автор относится к ним с любовью и глубоким уважением <...> Старцу Зосиме присвоен даже мистический дар "прозорливости" <...> Правда, и в "Братьях Карамазовых" монахи говорят не совсем то, или, точнее выражаясь, совсем не то, что в действительности говорят очень хорошие монахи и у нас, и на Афонской горе <...> Правда, и тут как-то мало говорится о богослужении, о монастырских послушаниях; ни одной церковной службы, ни одного молебна... Отшельник и строгий постник Ферапонт, мало до людей касающийся, почему-то изображен неблагоприятно и насмешливо... От тела скончавшегося старца Зосимы для чего-то исходит тлетворный дух <...> было бы гораздо лучше сочетать более сильное мистическое чувство с большею точностью реального изображения: это было бы правдивее и полезнее, тогда как у г-на Достоевского и в этом романе собственно мистические чувства все-таки выражены слабо, а чувства гуманитарной идеализации даже в речах иноков выражаются весьма пламенно и пространно" (там же, стр. 197--198). Наконец, резчайшим выпадом против концепции романа можно считать и следующий ядовитый пассаж из статьи Леонтьева: "Братство по возможности и гуманность действительно рекомендуются св. писанием Нового завета для загробного спасения личной души; но в св. писании нигде не сказано, что люди дойдут посредством этой гуманности до мира и благоденствия. Христос нам этого не обещал... Это неправда..." (там же, стр. 202).

Таким образом, если Победоносцеву внушали опасения богоборческие мотивы романа, то Леонтьев пошел дальше: руководствуясь учением официального православия, он отыскал "изъяны" и в положительной программе Достоевского, вложенной в уста Зосимы. Эти "изъяны" -- стремящийся к переустройству действительности гуманизм, тяготение к которому столь явственно обнаружилось в речи Достоевского о Пушкине; недостаточной близость ищущей мысли писателя (как по существу, так и по форме) к неподвижной и аскетической православно-церковной ортодоксии. {Резкие упреки Достоевскому в отсутствии у него подлинной религиозной веры, отступлениях его от церковного учения, незнании им подлинного монашества и "неправославном" изображении монахов в "Карамазовых" Леонтьев повторил в более развернутом виде после смерти писателя в письмах к В. В. Розанову (PB, 1903, NoNo 4--6). Здесь он писал между прочим: "...усердно молю бога, чтобы Вы поскорее переросли Достоевского с его "гармониями", которых никогда не будет, да и не нужно. Его монашество -- сочиненное. И учение от<ца> Зосимы -- ложное; и весь стиль его бесед--фальшивый" (PB, 1903, No 4, стр. 643). И далее: "Хотя в статье вашей о "Великом инквизиторе" многое множество прекрасного и верного, и сама по себе "Легенда" есть прекрасная фантазия, но все-таки и оттенки самого Дост < оевского > в его взглядах на католицизм и вообще на христианство ошибочны, ложны и туманны; да и вам, дай бог, от его нездорового и подавляющего влияния поскорее освободиться! Слишком сложно, туманно и к жизни неприложимо. В Оптиной "Братьев Карамазовых" правильным правосл < авным > сочинением не признают, и старец Зосима ничуть ни учением, ни характером на отца Амвросия не похож. Достоевский описал только его наружность, но говорить его заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком Амвросий выражается. У от<ца> Амвросия прежде всего строго церковная мистика, и уже потом -- прикладная мораль. У от<ца> Зосимы (устами которого говорит сам Фед<ор> Мих<айлович>!) -- прежде всего мораль, "любовь", "любовь" и т. д., ну а мистика очень слаба" (PB, 1903, No 4, стр. 650--651; ср.: там же, No 5, стр. 162--163). В своих воспоминаниях Леонтьев писал: "Считать "Братьев Карамазовых" православным романом могут только те, которые мало знакомы с истинным православием, с христианством св. отцов и старцев афонских и оптинских". Творчество Золя (в "Проступке аббата Муре"), по мнению Леонтьева, "гораздо ближе подходит к духу истинного личного монашества, чем поверхностное и сентиментальное сочинительство Достоевского в "Братьях Карамазовых"" (Леонтьев, т. IX, стр. 13, 17; ср.: там же, т. VII, стр. 438--448).}

Из других суждений о романе, появившихся в 1880 г., наиболее значительны "Литературные очерки" Буренина, печатавшиеся в "Новом времени", и статья И. Павлова в славянофильской газете "Русь", издававшейся И. С. Аксаковым.

В августовском выпуске "Литературных очерков" Буренин подверг осуждению то "психиатрическое возбуждение" и "истерику", которые он защищал в предшествующих статьях. Буренину претит "игра" Достоевского "на читательских нервах" посредством осложнения и нарочитого запутывания слишком затянувшейся, по его мнению, "темной драмы" таинственного убийства старика Карамазова (НВр, 1880, 15 августа, No 1603). Касаясь признаний Лизы Хохлаковой Алеше о дремлющей в ней затаенной злобе, критик пишет: "Надо заметить, что в романе г-н Достоевский уже воспользовался одним несчастным младенчиком, которого злой помещик затравил собаками. Эпизод об этом растерзанном собаками младенчике в романе рассказан превосходно, уместно и действительно производит страшное и мучительное впечатление. Но высокодаровитому автору показалось мало одного несчастного младенчика, и вот он пускает другого: распятого и даже с обрезанными пальчиками" (там же, стр. 3). Здесь предвосхищен один из тезисов Н. К. Михайловского -- о ненужной "жестокости" Достоевского-художника.

Во втором очерке Буренин восторженно оценил изображение в романе судебного процесса. "Я <...> не знаю в нашей литературе ничего более ядовитого, более язвительного, как те главы "Братьев Карамазовых", в которых г-н Достоевский рисует либерально-лживую сущность <...> тенденциозно-фальшивого российского судебного красноречия. Сатирические разоблачения и изобличения г-на Щедрина, направленные против <...> наших прелюбодеев права и прелюбодеев мысли, по-моему, являются далеко не столь бьющими сравнительно с тем выворачиванием адвокатской и прокурорской души, какое дает нам г-н Достоевский в образчиках речей обвинителя и защитника <...> Как для первых, так и для вторых, у нас в большинстве случаев важна не правда дела, не искреннее служение правосудию <...> а прежде всего и после всего либерально-тенденциозная казуистика". Буренин утверждал далее, что "только великий талантом романист мог сочинить такую речь, какую говорит в карамазовском деле прокурор Ипполит Кириллович...". Защитник же Фетюкович в его восприятии -- настоящий "виртуоз <...> своего рода Паганини либеральной лжи и безнравственности..." (НВр, 1880, 7 ноября, No 1687).

В статье славянофила И. Павлова с сожалением утверждалось, что Достоевский "лишь наполовину" справился с задачей, поставленной в романе: раскрыть перед читателем "глубину отпавшего от бога порока и высоту святой добродетели". Критик констатирует, что "бездна зловонного падения" представлена в романе "с потрясающей, возмутительною яркостью", между тем как "высшие идеалы" в сравнении с "ними выходят тусклы и бледны". "Слишком старательно изобразив вонючую грязь разврата, -- сетует критик, -- автор показывает нам в добродетели только отсутствие этой грязи <...> Нравственный идеал получает отрицательный характер. Добро является не потребностью человеческой природы, не общим, естественным законом <...> а чем-то труднодоступным для человека, покупаемым лишь ценою самобичевания, тяжелой борьбы <...> Где же здоровье? Напрасно мы ищем его в романе <...> Мы видим только патологические явления" ("Русь", 1880, 29 ноября, No 3).

Такая трактовка романа, и в частности нравственного идеала, олицетворенного в образах старца Зосимы и Алеши, естественно, не могла импонировать автору, и он благодарил И. С. Аксакова "лишь за <...> редакторскую выноску и за обещание сказать еще нечто" (письмо от 3 декабря 1880 г.). Однако и редакционное примечание Аксакова, сопровождавшее статью И. Павлова, вряд ли можно счесть безусловной апологией романа. Оно гласило: "Роман "Братья Карамазовы" по богатству, важности и глубине поставленных им вопросов, по яркости и художественных достоинств, и художественных недостатков, по необычайной силе таланта, проявившейся здесь с большим блеском, чем во всех прежних произведениях Ф. М. Достоевского, -- этот роман заслуживал бы целого исследования -- и художественного, и психологического. В ожидании такой статьи даем место хоть беглому очерку одного из наших сотрудников" ("Русь", 1880, 29 ноября, No 3). Недвусмысленное указание на "яркость" художественных недостатков романа свидетельствовало о том, что Аксаков в значительной мере разделял точку зрения своего сотрудника, обвинявшего Достоевского в пристрастии к изображению "патологических явлений". Следует отметить, что и несколько ранее (в личном письме к Достоевскому от 3 сентября 1880 г.) Аксаков по существу уклоняется от оценки романа, ограничиваясь крайне общими, ни к чему не обязывающими суждениями о нем: "Я знаю и без Ваших слов, как Вы пишете и чего стоит Вам писание романа, особенно такого, как "Братья Карамазовы". Такое писание изводит человека; это не произведение виртуоза, -- тут Ваша собственная кровь и плоть -- в переносном смысле" ("Известия АН СССР", серия литературы и языка, 1972, т. XXXI, No 4, стр. 358).

К 1880 г. относятся и два отзыва о романе в органах печати православного духовенства. Положительные в официально-церковном смысле этого слова, они интересны полемическими замечаниями, направленными как против взглядов автора, так и его критиков на монашество и церковь, и суждениями о главе "Великий инквизитор".

Полемизируя с размышлениями Достоевского о причинах малого распространения старчества на Руси, А. Кириллов, автор статьи "Церковно-религиозные вопросы, затрагиваемые в романе <...> "Братья Карамазовы"", пишет, что "всеобщее признание нравственного превосходства какого-либо лица над другими снискивается с величайшим трудом и едва достижимо" ("Донские епархиальные ведомости", 1880, 15 августа, No 16, стр. 605). Он же, полемизируя с критиком "Русской правды" по поводу иронического заключения о "неземном величии и неземной мудрости" Зосимы, ссылался на вполне достоверное объяснение Достоевским прозорливости старца многолетним опытом общения с прихожанами, знанием их нужд, горестей и т. п. (там же, стр. 608--610).

Журнал "Православное обозрение" (1880, No 10, стр. 218, 219, 238) обращал особое внимание на "некоторый трагический элемент", вносимый Достоевским в историю католицизма вообще, и в частности в известную трактовку его, принадлежащую славянофилу А. С. Хомякову. Автор статьи "Идеалы будущего, набросанные в романе "Братья Карамазовы"" С. Д. Левитским (подпись С. Л.) подчеркивал в мыслях и чувствах Великого инквизитора тайное "нравственное страдание", обусловленное сознанием неправоты своего дела, но терпеливо переносимое "во имя любви к человечеству". Молчание Христа в течение всей беседы с Великим инквизитором и его тихий поцелуй в "бескровные девяностолетние уста" означают, по мнению рецензента, глубокое понимание именно трагизма этих переживаний. "В настоящем случае мы, таким образом, снова встречаемся, -- заключает критик, -- с тою особенностию таланта г-на Достоевского, в силу которой он даже в самом отвратительном явлении или нравственно испорченном характере сумеет найти некоторые светлые точки, добрые стороны...". Несколько неожиданным в статье официально-церковного органа было пастырское внушение Достоевскому в связи с его неверием в созидательную роль оторванного от почвы "безбожного" образованного меньшинства нации: "...симпатии нашего автора не лежат к миру современной интеллигенции <...> он держится того взгляда, что русская монастырская жизнь есть явление чисто народное и тесно связана с историческими судьбами России <...> монастырь сослужил добрую службу народу и государству, и г-н Достоевский твердо уверен, что ему предназначена и в будущем великая роль <...> Конечно, все бывает, всего можно ожидать, но нам кажется, что он слишком пессимистически относится к мирской жизни и слишком большие надежды возлагает на граждан монастырской общины" ("Православное обозрение", 1880, No 9, стр. 56, 58).