В "Записках современника" Н. К. Михайловский настаивал на том, что струя "гуманического направления", характерная для произведений Достоевского, написанных при жизни Добролюбова, в дальнейшем почти иссякла. Михайловский считал, что верное для своего времени указание Добролюбова на глубокую симпатию автора "Бедных людей" к "униженным и оскорбленным" ни в коем случае не может распространяться на такие романы, как "Преступление и наказание" и "Братья Карамазовы". Напротив, вызывающе озаглавленная статья "Новые типы забитых люден", напечатанная в журнале "Дело" за подписью Ф. Б-ъ (П. Н. Ткачев?), была образцом неоправданного распространения идей статьи Добролюбова "Забитые люди" на все творчество Достоевского и в особенности на последний его роман. Согласно заключению критика, буквально все герои "Братьей Карамазовых" от Алеши и старца Зосимы до Федора Карамазова и Смердякова включительно -- в равной степени заслуживающие сострадания "забитые люди", обязанные своим несчастным положением существующим ненормальным общественно-политическим и экономическим отношением. Эта горячая защита Достоевского-гуманиста в известной степени нейтрализовала чрезмерно суровые выпады Михайловского.
Столь же резкими были расхождения между "Отечественными записками" и "Делом" в оценке специфики психологического анализа Достоевского. Михайловский утверждал, что Достоевский нередко злоупотребляет им, придает ому мучительную форму, побуждаемый к этому велением своего могучего, но "жестокого" художественного таланта. Критнк же "Дела", не возражая против специфики психологической манеры писателя, подчеркивал в ней лишь один недостаток: слабое, по его мнению, развитие обобщающего, централизующего начала. В связи с этим он писал о Достоевском: "...психология дает главный материал и главное содержание всем его произведениям. Но его экскурсии в область психологии его героев ограничиваются во всех почти случаях одним лишь анализом; он великий мастер развинчивать человеческую душу на ее составные элементы <...> Но раз эти отдельные душевные состояния проанализированы с достаточною глубиною <...> раз душа разложена на некоторые из своих составных частей, раз каждая из этих частичек описана, измерена и взвешена, автор считает свою психологическую работу конченною; свинчивать развинченное, обобщать разъединенное, синтезировать материал, добытый анализом, -- это не его дело. Оттого все герои автора страдают не то что раздвоенностью, а часто даже растроенностъю, расчетверенностью своего внутреннего духовного мира <...> Расдвоенность и растроенность "я" своих героев автор нередко доводит до такой степени, что лишает их окончательно всякого сознания единства и тождества их психической природы <...> и заставляет их впадать в бред и галлюцинации. Сам герой, кдк бы пораженный и сбитый с толку противоречиями, раздирающими его душу, мало-помалу приходит к убеждению, что в нем сидит не одно, а несколько "я", затем он начинает объективировать эти "я", он воплощает их в реальные, живые существа, в привидения, в чертей и т. п. Так случилось <...> с героем повести "Двойник", отчасти и с Раскольниковым <...> с "Идиотом" <...> То же самое повторилось и с Иваном Карамазовым" ("Дело", 1881, No 2, стр. 17--18). Таким образом, длительный и сложный процесс синтезирования, присущий психологической манере Достоевского, был ошибочно воспринят критиком как процесс только аналитический.
Развитием этих тезисов о характере и природе психологического анализа Достоевского можно считать суждения В. К. Петерсена в "Литературном журнале". Необычайную силу и своеобразие психологизма Достоевского Петерсен объяснял противоречиями религиозно-философского порядка, мучившими писателя на протяжении всей его жизни. По мнению критика, именно они явились той питательной почвой, на которой сформировался и окреп в Достоевском дар изощренно-проницательного психолога-диалектика. Называя "Братьев Карамазовых" "замечательным произведением мыслителя чрезвычайно глубокого", сумевшего высказать "мысли поразительной смелости и силы", Петерсен писал: "...Достоевский был христианином в гораздо большей степени по доводам разума, нежели по указанию сердца, и потому именно он являет в себе чрезвычайно интересный тип верующего вопреки самым опаянным сомнениям. Вечно сомневаясь и дерзая глубоко заглядывать в бездну отрицания, на что давал ему право очень сильный ум, он, с другой стороны, так же упорно и так же постоянно заставлял умолкать эти сомнения перед повелительными требованиями божественного откровения. Очевидно, что такая постоянная и упорная борьба между разными требованиями одного и того же мозга помогла Достоевскому выработать необыкновенную способность к рефлексу. Сам он в этом отношении представлялся решительным мучеником и <...> делал таковыми же всех без исключения своих героев. Все они раньше и прежде всего несомненные мученики рефлекса. Б каждом из них сидит по два я -- одно действующее, говорящее и осуждающее", другое критикующее и апеллирующее, причем оба я нередко находятся между собою в кровной вражде..." ("Литературный журнал", 1881, No 6, стлб. 376, 377).
Последним откликом на роман в 1881 г., также свидетельствующим о разногласиях в демократической критике при оценке творчества и личности писателя, была статья Л. Алексеева (Л. А. Паночини) в журнале "Русское богатство".
"Общественно-политические идеалы Достоевского в основаниях своих, -- вернее, те субъективные, основанные на нравственных требованиях автора положения, из которых он выводит свое мировоззрение, -- так высоки и человечны, -- отмечал автор статьи, -- и в то же время выводимое из них нравственно-политическое учение так элементарно нелогично в своем построении, так несовместимо с умственными привычками интеллигентного меньшинства, что ожидать вреда от проповеди Достоевского невозможно: он -- не опасный противник прогресса, он даже -- не противник <...> Достоевский не найдет <...> последователей своему учению. Но своим искренним, честным, глубоко правдивым отношением ко всему, о чем он берется судить, он поучает читателя, как надо приступать к суждению о делах людских <...> Достоевский будит чувство и будит мысль. Вся непостижимая галиматья, в которую он веровал, вся его проповедь исчезает при этом <...> читатель не замечает ее, потому что все заступает, все покрывает собой -- страстная любовь автора к людям, его глубокое "проникновение" в страждущие души... Несмотря на все усилия, какие он делал для того, чтобы стать поборником мрака, -- он является светочем..." ("Русское богатство", 1881, No 11 стр. 2). {Начало статьи Л. Алексеева по духу своему перекликается с некоторыми суждениями С. А. Венгерова, который, -- по-видимому, несколько ранее -- писал об авторе "Братьев Карамазовых" и "Дневника писателя": "Ошибка перепуганных либералов наших состоит в том, что, сбитые с толку шумным одобрением Достоевскому, они в нем видят какого-то умственного вождя современного поколения. Это совершенно ложная тревога. Умственное главенство никогда не может принадлежать Достоевскому, потому что как мыслитель, как публицист, как человек, рассуждающий о непосредственных практических нуждах наших, он очень слаб и исполнен всевозможных противоречии. Учиться у него в этом отношении нечему. Но он все-таки один из самых любимых вождей нашего времени -- сождь нравственный. Тому, как любить, какими путями прилагать любовь к действительности, Достоевский научить не всегда может, а иной раз даже и на совсем ложный путь направит, но самой любви, глубине ее, искренности у кого же иного поучиться..." (С. А. Венгеров. Достоевский и его популярность в последние годы. В кн.: Отклик. Литературный сборник в пользу студентов и слушательниц высших женских курсов города СПб. СПб., 1881, стр. 291--292). В целом же отношение С. А. Венгерова к "Братьям Карамазовым" напоминало точку зрения Л. Е. Оболенского, расшифровывавшего основную идею романа как призыв к братской любви, к немедленной "помощи" всем, кто в ней нуждается. С. А. Венгеров при этом ссылался на историю, утверждая, что "стремление к всеисчерпывающей любви и к действительному братству есть основная черта славянской психики вообще и русской в частности...". "Всякий,-- продолжал он, -- кто вдумается в народную историю славянских племен, кто ознакомится с социальными стремлениями болгарского богомильства, чешского таборитства и русского раскола, согласится с нами, что народная сущность славянского племени кроется именно в страстном стремлении устроить общественный строй на началах любви и братства". Симпатизировавший народничеству С. А. Венгеров полагал, что необычайно бурное возрождение подобных стремлений характеризует жизнь русского общества 1870-х годов. "Можно положительно утверждать, -- писал он, -- что ни одна эпоха русской истории не видела такого грандиозного проявления идеализма, как именно последние десять лет" (там же, стр. 287, 288).}
Антонович, Михайловский и некоторые другие представители демократического лагеря, беспощадно критикуя реакционную проповедь автора, не замечали или не желали замечать глубокой диалектики, присущей идеям и образам романа. Л. Алексеев же находит и подчеркивает возражения против проповеди смирения у самого Достоевского. Лучшие страницы его статьи являются апофеозом Достоевского-скептика, который в поисках правды и справедливости вместе со своим alter ego Иваном Карамазовым бестрепетно заносит руку и на свои собственные догматы, на свою веру. "Достоевский,-- пишет Алексеев, -- верует и проповедует "смирение" <...> -- и сам он сомневается и сам первый грешит против своей заповеди "смирения ума". Это я утверждаю на основании исповеди Ивана в главе, названной "Бунт". Из всего написанного Достоевским, из всех его рассуждений это кажется нам замечательнейшим; это <...> могучая, страстная речь, "пронзающая сердце"! <...> Это острый топор, подрубающий бесплодную смоковницу <...> Мы не можем поверить, чтобы у Достоевского хватило красок, огня, силы нарисовать такие потрясающие картины <...> если бы сам он не мучился той же скорбью противоречий, какою мучился Иван. Он казнит Ивана -- и этим себя же казнит, сомнения и порывы своего гордого ума <...> Достоевский не мог бы так сочувственно, правдиво, а главное, с таким огненным красноречием высказать идеи Ивана Карамазова, если бы сам не разделял их, если бы эти сомнения не были присущи ему <...> Он проповедовал смирение и сам смирялся, но попранный разум восстал и заговорил громче, сильнее, заговорил огненным словом!" (там же, стр. 35--36).
Что касается общей оценки романа, то критик находит, что Достоевский в своем предшествующем творчестве еще не поднимался "до такого потрясающего лиризма, до такой глубокой психологической правды, наконец -- до такой художественной правды <...> Если мы отбросим весь монастырский эпизод, старца Зосиму и Алешу, а также механически вставленную в целое историю мальчика Ильюшечки, то останется у нас общественно-психологический роман -- история заблуждений и гибели Мити Карамазова, и этот роман, очищенный от всего ненужного и напрасно загромождающего его, кажется нам лучшим изо всего, что написал Достоевский" (там же, стр. 3). Сравнивая Дмитрия Карамазова с центральным героем "Преступления и наказания", Алексеев отдает явное предпочтение первому: "В то время как Раскольников -- явление слишком исключительное, своеобразное, -- для того чтобы иметь значительный общественный интерес, -- в Мите Карамазове мы видим среднего русского человека, такого, каких тысячи встречаем мы вокруг <...> в истории <...> Мити Карамазова -- сама правда" (там же). "Карамазовский безудерж", столь характерный для Мити, критик считает типической особенностью "целых слоев общества", порождением политического строя, основанного на "бесправии громадного большинства граждан", -- строя, который "давал развиваться страшной разнузданности "избранных" <...> А между тем, -- отмечает критик, -- сердце у Мити доброе и нежное <...> жаль <...> что он должен пропасть..." (там же, No 12, стр. 19, 22, 25).
В 1881--1882 гг. появляются первые мемуары о Достоевском, брошюры (а иногда и книги), {К. Н. Ярош. Об всем по силе разумения. Литературно-общественные очерки. Харьков, 1882. Суждения автора о романе претенциозны и компилятивны.} освещающие под тем или иным углом зрения его идеи. В некоторых из них есть высказывания о "Братьях Карамазовых). Так, например, брат философа, романист Вс. Соловьев, усматривая, как и многие другие критики тех лет, в романах Достоевского такие недостатки, как литературная неотшлифованность и композиционная аморфность, и ставя их в прямую зависимость от хронической материальной необеспеченности, вынуждавшей писателя работать лихорадочно и торопливо, подчас даже без авторедактуры, писал о нем: "У него иногда, в горячие, вдохновенные минуты, выливались глубоко поэтические сцены, страницы красоты необыкновенной, которых очень много в каждом его романе <...> у него бывали глубокие психологические задачи, в его голове мелькали оригинальные и замечательные решения серьезных нравственных вопросов" (Вс. Соловьев. Воспоминания о Ф. М. Достоевском. СПб., 1881, стр. 18).
Аналогичное заключение высказывалось в брошюре А. Д. Тиличеева в форме полемики с Н. К. Михайловским, назвавшим Достоевского "самым слабым из наших крупных художников" в смысле "благоустройства романа) (ОЗ, 1881, No 2, стр. 249; ср.: А. Д. Тиличеев. Гуманизм и национализм Достоевского. Заметки о Достоевском и славянофильстве. СПб., 1881, стр. 13--14). В брошюре опровергалось и обвинение в адрес Достоевского как поборника "строгих наказаний, острога и каторги". Тиличеев напоминал, что "Достоевский устами старца Зосимы (в разговоре его с Иваном Карамазовым) прямо высказался против всяких наказаний и пророчествовал, что будет время, когда все эти остроги и каторги будут заменены глубоко гуманным всепрощающим судом Христа, который смотрел на преступников как на несчастных, а не как на диких зверей, которых надо мучить и казнить" (там же, стр. 25).
Как известно, вскоре после смерти Достоевского Тургенев отклонил предложение редакции "Вестника Европы" выступить со статьей о его творчестве. Тем не менее "Братьев Карамазовых" Тургенев читал. 18 февраля (2 марта) 1881 г. он обратился к А. В. Топорову с просьбой выслать в Париж отдельное издание романа (Тургенев, Письма, т. XIII, стр. 64). Весьма пристально следил он и за развернувшейся как вокруг романа, так и вообще вокруг всего творчества Достоевского газетно-журнальной полемикой, о чем свидетельствует его характерный запрос M. M. Стасюлевичу (май 1882 г.): "Кто это L, пишущий критические статьи (о Достоевском) в "Голосе"? Светлая голова и проницательный ум" (там же, стр. 253).