Когда появилась в печати статья Н. К. Михайловского "Жестокий талант), Тургенев писал Салтыкову-Щедрину: "Он (Михайловский, -- Ред.) верно подметил основную черту его творчества. Он мог бы вспомнить, что и во французской литературе было схожее явление -- а именно пресловутый маркиз де Сад. Этот даже книгу написал: "Tourments et supplices", в которой он с особенным наслаждением настаивает на развратной неге, доставляемой нанесением изысканных мук и страданий. Достоевский тоже в одном из своих романов тщательно расписывает удовольствие одного любителя..." (там же, т. XIII2, стр. 49). Заключительная фраза приведенного неприязненного по отношению к Достоевскому отрывка из письма Тургенева могла быть косвенной характеристикой "жестокости таланта" Достоевского именно в последнем его романе. Упоминая об "одном любителе", Тургенев мог иметь в виду не только князя Валковского и Ставрогина, но и Федора Карамазова, с гадким смешком рассказывающего в присутствии Алеши и Ивана о том, как изощренно мучил он свою вторую жену, их мать, или же Смердякова, испытывавшего столь же изощренное наслаждение, издеваясь над животными.
В 1883 г. Л. Н. Толстой говорил Г. А. Русанову, что "не мог дочитать) "Карамазовых" (см.: Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. I. Гослитиздат, М., 1958, стр. 561). В последующие годы отношение его к роману меняется. 2--5 ноября 1892 г. Толстой перечитывает "Карамазовых" и пишет жене: "Очень мне нравится" (Толстой, т. 84. стр. 167). Особенно сочувственно выделял Толстой начиная с середины 1880-х годов в романе образ Зосимы и его поучения, созвучные нравственным идеалам позднего Толстого. Рассказ Зосимы о поединке (ч. II, кн. VI, гл. II) он в 1905 г. читал вслух. "То место, где офицер дает пощечину денщику, Л<ев> Н<иколаевич> прочел внятно, -- записал об этом чтении мемуарист, -- а читая то, где он раскаивается в том, что сделал, рыдал и глотал слезы" (там же, т. II, М., 1960, стр. 511). "Братья Карамазовы" были одной из последних книг, читаемых Толстым (краткую сводку главных положительных и критических отзывов Толстого о романе см. там же (по указателю); см. также: Л. Толстой об искусстве и литературе, т. II. Изд. "Советский писатель", M., 193S, стр. 181).
В 1885 г. Толстой ставит в один ряд (по силе реалистического воплощения) образы Федора Карамазова и Ивана Грозного в знаменитой картине И. Е. Репина. Он пишет художнику: "У нас была геморроидальная полоумная приживалка старуха, а еще есть Карамазов-отец -- и Иоанн ваш -- это для меня соединение этой приживалки и Карамазова, и он самый плюгавый и жалкий, жалкий убийца, какими они и должны быть..." (Толстой, т. 63, стр. 223).
В 1886 г. Толстой писал с негодованием о тогдашней царской цензуре: "Все запрещают <...> Старца Зосиму и того запретили" (Толстой, т. 64, стр. 4). Толстой имел в данном случае в виду не пропущенную цензурой переработку для издания "Посредник" главы из романа Достоевского под заглавием "Старец Зосима" (см. об этом: РЛ, 1970, No 2, стр. 123--125).
Эмоциональны и глубоки суждения о романе "Братья Карамазовым И. Н. Крамского. 14 февраля 1881 г. он писал П. М. Третьякову: "Я не знал <...> какую роль Достоевский играл в Вашем духовном мире, хотя покойный играл роль огромную в жизни каждого (я думаю), для кого жизнь есть глубокая трагедия, а по праздник. После "Карамазовых" (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что все идут по-старому, а что мир не перевернулся на своей оси. Казалось: как после семейного совета Карамазовых у старца Зосимы, после "Великого инквизитора" есть люди, обирающие ближнего, есть политика, открыто исповедующая лицемерие, есть архиереи, спокойно полагающие, что дело Христа своим чередом, а практика жизни своим: словом, это нечто до такой степени пророческое, огненное, апокалипсическое, что казалось невозможным оставаться на том месте, где мы были вчера, носить те чувства, которыми мы питались, думать о чем-нибудь, кроме страшного дня судного. Этим я только хочу сказать, что и Вы и я, вероятно, не одиноки. Что есть много душ и сердец, находящихся в мятеже <...> Достоевский действительно был нашею общественною совестью!" (Крамской, т. II, стр. 60--61). Прочность, долговременность такого отношения П. Н. Крамского к роману Достоевского подтверждается его письмом к А. С. Суворину от 21 января 1885 г.: "... когда я читал "Карамазовых", то были моменты, когда казалось: "Ну, если и после этого мир не перевернется на осп туда, куда желает художник, то умирай человеческое сердце!"" (там же, стр. 166).
Отзывы Крамского о "Братьях Карамазовых" можно, по-видимому, как и вышеприведенный отзыв Толстого, рассматривать в родственной связи с его впечатлениями от картины П. Е. Репина, в которой Крамской видел произведение искусства с огромным зарядом нравственно-воспитательного воздействия на зрителя ("... человек, видевший хотя раз внимательно эту картину, навсегда застрахован от разнузданности зверя, который, говорят, в нем сидит", -- там же, стр. 168). Эти впечатления совпадают с интерпретацией Крамским последнего романа Достоевского, оказывавшего, по его словам, "на всякого русского человека <...> огромное морализирующее влияние" (там же, стр. 59).
Противоположное Крамскому критическое отношение П. Е. Репина к "Братьям Карамазовым" отражено в его письме к художнику от 16 февраля 1881 г. (см.: П. Е. Репин и П. Н. Крамской / Переписка. 1873--1883. Изд. "Искусство", М.--Л., 1949, стр. 169; ср.: И. Е. Репин и В. В. Стасов. Переписка. 1877--1894, т. II. Изд. "Искусство", М., 1949, стр. 59--60).
Из суждений русских писателей конца XIX--начала XX в. о романа надо выделить суждения В. Г. Короленко, непримиримо критиковавшего утопические идеалы автора "Карамазовых" и сочувственно выделявшего в дум главу "Бунт" ( ЛН, т. 86, стр. 636--638).
В конце XIX и начало XX в. философская и этическая проблематика романа привлекла пристальный интерес представителей символистской критики и связанной с нею идеалистической философской мысли -- В. В. Розанова, А. Л. Волынского, Д. С. Мережковского, С. Н. Булгакова, Вяч. Иванова, Л. Шестова, Э. Л. Радлова, П. Л. Бердяева и других, уделивших "Карамазовым" значительное место в общих трудах о Достоевском, а также ряд специальных статей. Однако, обратив серьезное внимание на философско-этическое содержание "Карамазовых" и подвергнув философскому анализу многие из образов рома на, эти критики и исследователи -- идеалисты и символисты -- стремились опереться на "Карамазовых" в построении собственных философских и эстетических концепций, что вело к субъективным и тенденциозным толкованиям философского смысла и образов романа, к сближению его идей и проблематики с идеями позднейшей идеалистической буржуазной философии, темами и образами модернистского искусства и литературы в различных их вариантах.
Это реакционно-идеалистическое направление в толковании романа вызвало отпор Л. Луначарского и М. Горького. Горький не только уделил пристальное внимание различным образам и аспектам идейного содержания романа в своих статьях и выступлениях дореволюционного и советского времени, подвергая при этом каждый раз страстной критике с позиций действенного, социалистического гуманизма "социальную педагогику" Достоевского и ее реакционные черты, но и творчески продолжил разработку ряда социальных и психологических мотивов "Карамазовых" в "Жизни Клима Самгина" и других произведениях, посвященных анализу жизни, идей и социальной психологии различных слоев населения дореволюционной России. {См.: А. С. Мясников. Достоевский и Горький. В кн.: Достоевский -- художник и мыслитель, стр. 523--602; М. Я. Ермакова. Романы Достоевского и творческие искания в русской литературе XX века. Волго-Вятское книжное издательство, Горький, 1973, стр. 257--318 (здесь же указана и проанализирована литература вопроса).}