Но "рассказик" постепенно разрастался, не оставляя времени для сочинения политических статей, которые пришлось перенести в следующий, декабрьский выпуск. "Кроткая" же заняла целиком ноябрьский выпуск: "Я прошу извинения у моих читателей, -- писал автор, -- что на сей раз вместо "Дневника" в обычной его форме даю лишь повесть. Но я действительно занят был этой повестью большую часть месяца" (стр. 5).
Повесть вобрала в себя один из эпизодов "Мечтателя" (рассказ о выбросившейся из окна девушке), а также некоторые моменты биографии главного героя: "отказ от дуэли" и неодолимое стремление к истине (в "Кроткой" усиленное, принявшее форму стремления к самой последней истине, "правденской правде").
"Осмотр" сюжетов будущих повестей, состоявшийся в конце октября--начале ноября, неоспоримым и существенным образом повлиял на содержание и форму повести. Особенно "пригодились" в "Кроткой" Достоевскому записи 1869 г. к двум небольшим произведениям, задуманным после "Идиота": "No. После библии зарезал" (см. наст, изд., т. IX, стр. 119) н "План для рассказа (в "Зарю")" (там же, стр. 115--119). {В "Кроткой" трансформированы мотивы и из другого замысла Достоевского -- "Романа о князе и ростовщике" (наст. изд., т. IX, стр. 122--125): скандальной дуэли, "добрых дел", совершаемых "втайне" философствующим Ростовщиком с "идеей": "(Идея Рос<товщик>а и секрет: "Нужен упорный труд для самовоспитания. Тогда полюбишь природу и найдешь бога". Но Рос<товщик> не любит и покамест ростовщик (но прорываемся) благодеяниями))" (там же, стр. 125).} Из первого в "Кроткую" переходит "подпольный" герой (схема характера) и ситуация "камерной" семейной драмы: "Сам настоящий подпольный, в жизни щелчки. Озлился. Безмерное тщеславие. <...> Жена не может не заметить, что он образован, потом увидала, что не очень; всякая насмешка (а он всё принимает за насмешку) раздражает его, мнителен <...>. Одно время даже затеялась у него с Женой настоящая любовь. Но он надорвал ее сердце" (там же, стр. 119). Развиты в "Кроткой" и два других мотива задуманной повести: строгая регламентация культурного досуга -- "В театр и в собрание по разу", {В "Кроткой": "Я сказал невесте, что не будет театра, и, однако ж, положил раз в месяц театру быть, и прилично, в креслах" (стр. 15).} выслеживание "любовника" и подслушивание свидания: "Любовник, в доме на дворе, из окна в окошко, выследил. Подслушивает свидание" (там же).
Наброски к рассказу для "Зари", пожалуй, еще в большей мере пригодились Достоевскому во время работы над "Кроткой": "Скупец, мститель, ростовщик, и вдруг слухи совсем противные <...> Слух о трусовстве <...> Вообще это тип. Главная черта -- мизантроп, но с подпольем. Это сущность, но главная черта: потребность довериться, выглядывающая из страшной мизантропии и из-за враждебной оскорбительной недоверчивости <...> Эта потребность -- судорожна и нетерпелива, так что он с страшною наивностью (горькою, сожаления достойною, даже трогательною наивностью) бросается вдруг на людей b, разумеется, получает щелчки, но, получив щелчок раз, не прощает, ничего не забывает, страдает, обращает в трагедию" (там же, стр. 115, 116). Конфликтные ситуации между ростовщиком и Кроткой являются прямым развитием мотивов наброска: "Несколько возмутительных сцен недоверия, жадности и жестокосердия к кредиторам. Воспитанница замечает, что в нем как бы оскорблено тщеславием <...> Несколько колких слов его по поводу покупки и легкий, короткий, остроумно-язвительный и загадочный разговор с Воспитанницей" (там же, стр. 116). Характер и суть супружеских столкновений в "Кроткой" здесь уже намечены. То же относится и к другим записям: о "трусости" героя -- "Раз она заговорила о трусости (о пощечине), он заподозрил и замолк -- и затем страдание, мрак и холодность"; мотив "прошлого", тяготеющего над ростовщиком-гусаром, о котором он рассказывает ей: "Рассказывает ей жизнь свою, бия себя в грудь, отучает ее от доверчивости, рассказывает, как с ним поступили"; испытания и подслушивания, до которых опускается герой, веря наветам ее родных: "Он ее испытывает. Он даже подслушивает <...> На нее наговаривают даже ее родные, и он так подл, что слушает, идет исследовать разные фантастичные эпизоды, верит ужасным подлостям и глубоко страдает за свою подлость, когда видит, что вздор"; предвестие трагического финала "Кроткой": "Наконец он ее надорвал, ей тяжело, между ними слезы и проч." (там же, стр. 116--117). Таким образом, наброски плана для рассказа в журнал "Заря" можно рассматривать как отдаленные, но черновые заготовки к "Кроткой".
Помимо указанного самим Достоевским газетного сообщения о самоубийстве Борисовой в повести получили отражение и другие реальные факты "текущей действительности", в частности "Дело о подлоге завещания капитана гвардии Седкова". {Дело это изучено и на связь его с замыслом "Кроткой" впервые указано Г. М. Фридлендером.} Седков -- петербургский ростовщик, выгнанный из полка за то, что давал офицерам деньги взаймы под проценты. Он по расчету женился на 16-летней девушке. Невыносимая жизнь в доме мужа привела молодую жену ростовщика Софью Константиновну к мысли о самоубийстве, но попытка не удалась. Муж привлекает ее к участию в своих ростовщических делах. После смерти ростовщика Седкова подделала завещание мужа. Процесс освещался в прессе ( Г, 1875, с 28 марта (No 87) по 9 апреля (No 99); "Судебные ведомости", 1875, No 67--70); обвинителем выступал А. Ф. Кони, с которым Достоевский находился в дружеских отношениях. {См. речь Кони по делу Седкова: Кони, т. III, стр. 307--334.} Есть все основания предположить, что некоторые обстоятельства дела, характеры и судьбы главных участников этой уголовно-семейной драмы получили художественное преломление в повести Достоевского.
2
Первая группа набросков к "Кроткой", обозначенных нами <1>, сделана в конце октября--начале ноября 1876 г. Они отрывочны, разрозненны, покрывают страницы в самых разных направлениях (в данном издании они располагаются нами в соответствии с последовательностью материала в печатном тексте). Многие найденные здесь формулировки и словечки ("Строгое удивление", "Пелена", "Да здравствует электричество человеческой мысли", "Я победил, а она навеки побеждена" -- стр. 317, 318) почти без изменений перешли в окончательный текст. Но в этой группе набросков нет еще записей к заключительному 4 разделу главы второй "Всего только пять минут опоздал". Заметка "Подобная же мысль была весьма уместно выражена еще прежде в романе графа Сальяса "Пугачевцы"" расположена рядом с другими заметками, проясняющими смысл этой параллели: о пении Кроткой и об удивлении человека, проснувшегося от "сна гордости": "Что ж, да она обо мне совсем позабыла" {Ср. с другими записями: "Сначала исхудала, видимо, мучилась угрызениями (сама она мне объявила потом в истерике), а потом забывать меня стала", "Она просто забыла меня, забыла, даже песенки начала петь, о моем существовании забыла" (стр. 319).} (стр. 318) и об историке измученной героини: "Перед самоубийством страшная сцена мольбы о прощении, после которой он уверился, что она не презирает его" (стр. 313).
Достоевский имел в виду эпизоды из названного романа Е. А. Салиаса де Турнемир (1840--1908), относящиеся к переживаниям Милуши, приговоренной мужем к постригу в монастырь, и к уходу героини из жизни после того, как она убедилась в измене и равнодушии к ней князя Данилы. {С рецензией В. Г. Авсеенко на роман Салиаса Достоевский полемизировал в период работы над "Подростком" (см. наст. изд.. т. XVI, стр. 6--7; т. XVII, стр. 268, 396; Долинин, стр. 40--43). Есть о "Пугачевцах" упоминание и в набросках (от 6 ноября) к роману "Мечтатель" (см. наст. изд., т. XVII, стр. 9, 439).} Характерная и "уместная" черта в поведении героини Салиаса, запомнившаяся Достоевскому, -- переодевание в присутствии мужа, о котором Милуша в своем горе позабыла: "Милуша не обращала внимание ни на что, кроме своей косы, и не заметила движения мужа <...> Милуша сидела на постели, понурившись, и глубоко задумалась, глядя на пол <...> Под взглядом Данилы она очнулась, ярко зарумянилось ее лицо и, собрав в руку ворот сорочки, она отвернулась от мужа" (Салиас, т. III, стр. 331--332). Измученная и сломанная "системой" офицера-ростовщика, героиня Достоевского также "забывает" о существовании мужа: тягостное молчание, господствовавшее в больших и чистых комнатах держателя гласной кассы ссуд, вдруг прерывается пением Кроткой. И это пение стремительно направляет повесть к трагическому финалу: сначала "падает нелепа", затем -- бурные и ее крушившие Кроткую признания мужа, и, наконец, самоубийство отчаявшейся и не могущей принять любовь мужа женщины.
Возможно, что Достоевский, размышляя над трагическим концом Кроткой, вспоминал и последние переживания Милуши перед уходом из жизни, и то, что "хищный" герой Данила "ее странное спокойствие и молчание <...> не понял" (там же, стр. 450). Ростовщик в повести Достоевского, погруженный в собственные думы и выдерживающий "систему", упустил "самое главное, самое роковое", прозвучавшее в словах, невольно вырвавшихся у Кроткой в ответ на неудержимый, почти истерический порыв мужа: "А я думала, что вы меня оставите так..." (стр. 28). Рассказ Лукерьи о мгновениях, предшествовавших самоубийству Кроткой, также имеет отдаленное сходство с описанием в "Пугачевцах" психологического состояния Милуши, принимающей последнее решение: "Милуша села в углу избы перед новым столом, оперлась лицом себе на руки и просидела так неподвижно и молча около часу..." (Салиас, т. III, стр. 453). Столь же сложным образом преломились в "Кроткой" и другие "уместные" психологические черты и ситуации семейной драмы героев романа Салиаса (см. там же, стр. 449--490).
Следующую стадию работы над "Кроткой" отражают наброски, обозначенные <2> и созданные, вероятно, в первой половине ноября. Записей к разделам 1--3 главы первой здесь вообще нет; основная масса заметок относится к разделам 2--4 главы второй, мало или вовсе не разработанным в набросках <1>. Мучительный путь прозрения героя -- основная, доминирующая тема в набросках <2>. В сложном комплексе психологических мотивов особенно выделен и подчеркнут мотив трудности -- и даже трагической невозможности -- для героя понять смысл происшедшего.