Так, в связи с судом над Каировой Достоевский в качестве примера, поясняющего поведение преступницы, рассказал историю Раскольникова, раскрывая при этом идейную подоплеку преступления и психологию поведения убийцы (см. наст. изд., т. XXIII).
Среди предварительных заготовок-заметок к этому же, майскому выпуску значительное место уделено проблеме личной ответственности преступника за содеянное. Причем некоторые идеи Достоевского высказаны здесь в более обнаженной форме, чем в опубликованном тексте. Например: "Есть совесть и сознание. Есть всегда сознание, что я сделал дурно и, главное, что я мог сделать лучше, но не хотел того. Пусть присяжные прощают преступников, но беда, если преступники сами начнут прощать себя и говорить: "Это была болезнь, я не мог сделать иначе". Кончат тем, что скажут: я и не должен был сделать иначе. Совесть надо подымать, развивать, а не затемнять. Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собою".
Считая личность ответственной за свои поступки, Достоевский не отрицал влияния общества на формирование натуры человека. Об этом он писал и в черновой рукописи главки "Нечто об одном здании", где речь шла о подкидышах, воспитывающихся за счет государства. Там сказано: "...если общество возвысится до гуманной идеи о сознании своего долга к этим несчастным вышвыркам, то не может оно и само не улучшиться, а в улучшенном обществе улучшится и мать, улучшится и сознание долга родительского. <...> чем небрежнее оно (общество, -- ред.) относится к этим вышвыркам, тем вернее лишает их средств приобресть чувства долга, чести, гражданина <...> стало быть рискует породить негодяев самому себе же во вред" (см. там же).
С точки зрения Достоевского, общество должно заботиться и о перевоспитании преступника. Об этом шла речь в подготовительных набросках к тому же майскому выпуску "Дневника": "Вот другой вопрос совершенно -- о наказании. Во всяком случае общество имеет право удалять развратного негодяя <...> можно перевоспитать его. Не в одном прощении милость. Лишение свободы и труд, и суровый труд необходимы для иной развратной природы".
Тургенев в подготовительных материалах к "Дневнику писателя" 1876 г. упоминается неоднократно. Чаще всего Достоевский вспоминает Потугина. Этот персонаж из романа "Дым" был для него олицетворением крайнего западничества, истоки которого уходили в 1840-е гг.
В одном из отброшенных вариантов текста чернового автографа было сказано: "Ив. Тургенев <...> представил нам <...> дрянной и чуждый тип -- Потугина, с любовью нарисованный, олицетворяющий собою идеал сороковых годов ненавистника России и народа русского со всею ограниченностью сороковых годов, разумеется" (см. ЧА, вариант к стр. 44, строка 14).
В противоположность "Дыму" "Дворянское гнездо" Тургенева Достоевский назвал там же "вечным" произведением. Такая высокая оценка романа обусловливалась тем, что "тут сбылся -- как утверждает автор -- впервые с необыкновенным достижением и значительностью, пророческий сон всех поэтов наших и всех страдающих мыслию русских людей, гадающих о будущем, сон -- слияние оторвавшегося общества с душою и силой народной" (там же).
Приведенные выше цитаты взяты из отрывка, исключенного Достоевским еще на стадии работы над черновой рукописью главки "О любви к народу" из февральского выпуска.
В 1876 г. о "Дворянском гнезде" в ином аспекте и в связи с другими персонажами этого романа Достоевский писал в апрельском выпуске "Дневника". Впоследствии, в "Речи о Пушкине", Достоевский причислил Лизу из "Дворянского гнезда" к "положительному типу русской женщины".
Несмотря на то что "Дым" Тургенева вышел в свет в 1867 г., то есть к тому времени, когда создавался "Дневник" 1876 г., прошло уже почти десять лет, Достоевский держал в сознании этот роман, постоянно вызывавший у писателя творческие ассоциации.